• Глава 10°

    Третий класс. Ваня Николаевский поступает в архиерейские певчие. Древние языки. Нотата . Я избираюсь в авдиторы и подвергаюсь сечению. Инспектор Д.П. Волков. Холера. «Купались, мальчики, купались». Переход в семинарию.


    ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

     В третьем классе учение было много труднее против второго класса, но в самом начале моего и Вани учения в третьем классе, как-то пришел в послеобеденный урок регент архиерейского хора Николай Иванович Дмитровский и начал пробовать голоса учеников. У Вани Николаевского оказался хороший тенор, и регент его записал, а через несколько дней Ваню взяли в Трехсвятский архиерейский дом, где жили и учились певчие его высокопреосвященства.

     Грустно мне было расставаться с милым, дорогим другом и товарищем. Как-то он пришёл навестить меня. Одет он был в сюртук и шинель суконную синего цвета, говорил, что учат слабо и что его готовят в исполатчики (солисты). Я не без зависти смотрел на него. Потом приехал ко мне отец мой и объявил, что к сестре моей Ольге посватался жених -- причетник тверской Екатерининской церкви Андрей Алексеевич Предтеченский, и что в скором времени будет свадьба, и что, вероятно, будут присланы на мое имя деньги из Кашина от брата его -- Андрея Ивановича. 

     Действительно, в скором времени я получил повестку на 21 рубль ассигнациями. Я сказал об этом учителю и, не помню, с каким-то старшим учеником отправился на почту за получением денег. Со страхом вступил я в почтовую контору. Почтмейстер спросил мою фамилию, потом -- от кого присланы деньги, и лишь после того дал мне расписаться в книге и вручил письмо с деньгами. Деньги сразу же осложнили мою жизнь. На квартире я спрятал их в коробочку и очень боялся, как бы их не украли, так как коробочка не запиралась. Начал из какой-то дощечки долбить перочинным ножичком ящичек, чтобы упрятать в него деньги, но обрезал на правой руке указательный палец, да так, что шрам от раны остался на всю жизнь. Беспокойство о деньгах дошло до того, что я стал просыпаться по ночам и подолгу смотреть на коробку, где они лежали. Хорошо, приехал отец и я отдал ему конверт...

     К тому времени Ванин отец узнал, что сынка взяли в певчие, приехал в Тверь и, памятуя, что певчие учатся худо, взялся хлопотать, чтобы Ваню исключили из хора. Не без труда и многочисленных просьб удалось вызволить Ваню из Трехсвятского (чем он был не особенно доволен), и он опять поселился со мной, причем я заметил, что за это время опередил его в знании латинского и греческого. Я очень обрадовался Ване, а он молчал.

     С третьего класса у нас было введено преподавание древних языков: сначала латинского, а потом греческого. Тогда же ввели и нотату -- список учеников по порядку, сообразно с занимаемым местом по успехам в учебе. Для каждых пяти учеников назначался авдитор из лучших учеников. Авдитор до прихода в класс учителя обязан был прослушать уроки у своих подопечных и внести в нотату соответственный знанию каждого балл: 4, 3, 2, 1.

     Дело, разумеется, не обходилось без пререканий и просьб поставить отметку повыше баллом, но за неправильную отметку авдитора наказывали. Тогда же наказали и меня, кажется, впервые за время учебы в школе. Учитель спросил у одного ученика урок, тот ответил плохо. Учитель заглянул в нотату; отметка ученику в знании урока была выставлена мною три балла. «Кто авдитор?» -- спросил учитель. И, заглянув в нотату, прочёл: «Ма-ле-ин». Учитель закричал: «Что же ты, Малеин, так слушаешь урок у своих учеников и отмечаешь в нотате! Пошел к порогу, высечь его!»

     Пощады я не просил с досады, отправился к порогу. У порога уже стоял секарь Федор Никольский, с охотой исполнявший эту должность, держа в руке лозу из трех бредовых (ивовых) прутьев длиною более аршина. Я снял свое верхнее платье и, обнажив мягкую часть тела, с отвращением лег на пол. Федор Никольский со всего размаху ударил меня лозою; я закричал громко и повернулся несколько набок. В этот момент Никольский ударил меня второй раз и концом лозы задел очень чувствительное место. Я закричал нечеловеческим голосом. Учитель приказал: «Бросить его! Не стегай больше!» Я кое-как оправил одежонку и выбежал в коридор проплакаться.

     В начале урока, после прочтении молитвы «Царю Небесный» одним из первых учеников, учителя садились за свой стол, брали нотату, смотрели на баллы учеников и выкликали на середину класса получивших 2 и 1. Первых заставляли становиться на колени около наружных парт, а вторых отсылали к порогу для сечения розгами, где уже ожидал их экзекутор Федор Никольский, причём все просили у учителя помилования, выставляя разные причины, которые помешали выучить урок. Одни говорили, что угорели в квартире, другие, что сильно болела голова, третьи, что к ним приехали родные, отец или мать, а иные и прямо заявляли, что не могли выучить, память плохая. Но некоторые возражали, что они урок знают и, что авдитор поставил им в нотате неверный балл.

     Выслушав все заявления и просьбы, учителя иных подвергали сечению, других заставляли стоять на коленях на середине класса; заявивших же о знании урока выслушивали, и если ученик отвечал хорошо, то его отсылали на место, и тогда он говорил, что авдитор на него нападает, и просил перевести к другому. Тут уже спрашивали авдитора, почему он поставил плохую отметку такому-то, и обычно авдитор отвечал, что ученик уже после опроса выучил урок, что и случалось на самом деле. Почти каждый месяц учитель делал пересадку учеников, после которой недовольные местом ученики заявляли учителю, что они хотели бы поспорить знаниями с получившим повышение учеником. И, вот, недовольный местом, например Покровский, заставлял Панова что-нибудь переводить или склонять, и если Панов отвечал худо, то его перемещали на место Покровского -- в понижение, а Покровского на место Панова -- в повышение. Но эти случаи были редки, учитель не всегда исполнял заявления недовольных.

     Изучение греческого языка давалось нам еще труднее, чем латинского. Почему-то не было в продаже грамматики греческого языка, и мы с большим трудом отыскивали ее у семинаристов или исключенных за неуспеваемость учеников. Зато и учебник такой было неприлично в руки взять: без начальных листов, без конца, с оборванными и засаленными листами, облитыми чернилами, исписанными разными надписями. Новой, чистой грамматики я таки и не видал, а купил за 25 копеек серебром какую-то старенькую- старенькую.

      

     После двухгодичного, по положению, сидения в третьем классе меня и Ваню перевели в четвертый класс в числе первых учеников. Но в четвертом классе мне пришлось разлучиться с другом моим Ваней и жить врозь. Отец мой, выдав сестру мою Ольгу замуж за причетника Екатерининской церкви Предтеченского, имевшего свой дом за Тверцой, перевёл меня на житье к нему.

     Ваню же пригласил к себе на квартиру инспектор Волков, как хорошего, благонравного, умного и красивого ученика, хотя отцу Вани, Арсению Васильевичу, и трудно было содержать его на такой дорогой квартире, но отказаться было неудобно. Бедный Арсений Васильевич чем мог уплачивал инспектору за содержание сына: возил дрова, поставлял ржаную муку, продукты. Инспектор Волков и меня, как хорошего ученика, назначил старшим над учениками Затверецкой части города; я ходил по квартирам и следил за учением и поведением учеников.

     В 1848 году в Твери вспыхнула холера, и нас отпустили домой в середине июня, без всяких экзаменов. Получив билеты, я и Ваня отправились пешком домой.      Перед домом встретили меня бабка и мать, и начали окуривать можжевельником, а я смеялся. В двадцатых числах июня отцу зачем-то надо было ехать в Тверь. Он поехал, а на другой день я и брат Ваня пошли его встречать и встретили у огорода, где лежала солома; мы подбежали к отцу здороваться, а он нам сказал: «Захватите с собой два снопа соломы, бегите скорее домой и скажите матери, чтобы она пробрала печь, мне нездоровится».

     Мы побежали с соломой домой, передали ее матери. Она испугалась; тем временем подъехал и отец. Он был бледен, говорил, что ему худо, тошнит и болит живот. Его вырвало при нас. Мать посоветовала ему немедленно влезть в печь попариться веничком. Я сходил за водкой в кабак, купил стручкового перцу, и по выходе отца из печи мать натерла его водкой с перцем и дала выпить. Бог дал, отец поправился; и в Кушалине еще не было холеры.

     Но вот накануне Иванова дня (24 июня /7 июля) несколько крестьян из села поехали в Тверь. Иванов день там особенно почитался, в этот день бывает обнесение кругом собора, а потом и по городу мощей святого благоверного князя Михаила Ярославовича Тверского, убитого мученически в Орде (в 1318 году). Стечение народа бывает большое.      В это время в Твери умер холерою богатый купец Решетов. Для поминовения его во дворе поставили столы с питиями и яствами для всех приходящих, без разбора. Некоторые кушалинцы были на этом обеде. Дома все они заболели холерой, и большинство из них умерли. Тогда и начала свирепствовать холера не только в Кушалине, но и в окрестных сёлах и деревнях.

     В это время начались покосы. Жителям приходилось ночевать в пустошах, спать на земле, питаться кое-чем, от того многие и умирали в пустошах. Но особенно много умерло в день храмового праздника святого пророка Илии (20 июля /2 августа), -- в одном только Кушалине семнадцать человек. Умирали быстро. Покойников в церковь не вносили, а отпевали священники на кладбище, стоя далеко от покойника. 

     В тот день мы вчетвером -- я, Ваня и товарищ из другого села, Ивановский, сын вдовы дьякона, и сын хозяйки питейного дома Семен -- играли вместе, купались и вообще весь день проводили вместе, а проснувшись утром узнали, что Сеня и Ивановский умерли холерою. Всего в Кушалинском приходе умерли холерою свыше двухсот человек. В августе холера прекратилась, а 1 сентября отец повез меня в Тверь продолжать учение в четвёртом классе.

     В Твери я узнал, что умерли несколько моих товарищей. В Твери умерли и несколько священников: соборный священник И.Г. Рубцов, Покровской церкви -- Синицын и священник Троицкой церкви за Волгой. На место последнего поступил учитель Александр Семенович Быков, учивший меня в первом классе. К Покровской церкви определен был учитель Городецкий, а в собор поступил магистр богословия Григорий Петрович Первухин, известный проповедник.

     Жить у сестры Ольги мне было довольно хорошо. Со мною квартировали вместе три брата Иерусалимские -- Николай, Петр и Иван, ученики третьего, второго и первого классов. Рядом с домом зятя Предтеченского был дом дьякона Екатерининской церкви Каталымова. К этому дьякону ходил в гости инспектор Волков, человек высокого роста, с бакенбардами, довольно тучный, не прочь выпить, ласковый с красивыми учениками и охотно слушающий доносы и шпионство. Любовью среди учеников он не пользовался, его звали среди учеников «Бардадым». И вот в один прекрасный день, когда инспектор был у дьякона, мне пришла мысль искупаться, а купаться нам было строжайше запрещено.

     День стоял жаркий, и я, подозвав Иерусалимских, сказал: «Братцы! Бардадым сидит у дьякона, вместе выпивают, пойдем искупаемся в Волге!» Иерусалимские засмеялись, закричали от радости, и вчетвером мы отправились вниз по Волге. Дошли до кладбищенской церкви, разделись на берегу и побежали в реку. Сколько радости, сколько удовольствия было плескаться в воде, а потом выбежать на берег, упасть на горячий песок, поваляться на нем и снова бежать в воду, -- трудно описать!

     Но, тут мы увидели, что кто-то идет как будто к нам: всматриваемся, и, о ужас -- к нам подходит Бардадым! Пропало наше веселое настроение; ни солнце красное, ни водица чистая не стали нам милы, а сердце в груди так и застучало, заныло. Мы застыли в реке как вкопанные и не знали, что нам делать, а инспектор подошел к нашему белью и остановился. Мы все вышли из воды и начали ему кланяться, прося прощения, а он, смеясь, говорил: «Мальчики, купаться, купаться! Разве можно купаться, когда не велят?» Затем он сказал: «Ну, одевайтесь!» -- и пошел прочь.

     На другой день нас всех позвали к инспектору, и, когда я вошел, все братья Иерусалимские были уже там, а в углу стоял Андрей Плетнев с розгою. Инспектор сидел за столом. Когда он увидел меня, то начал повторять: «Мальчики купались, купались, вот теперь вас за это и накажут. Николай Иерусалимский, ложись!» Тот лег. «Плетнев, постегай его!» Плетнев начал стегать, потом секли Петра и Ивана.

     Очередь дошла до меня. Инспектор сказал: «Ну, теперь ты ложись, Малеин!» Я ответил: «Простите, Дмитрий Павлович!» Но он был неумолим: «Ложись, ложись, тебя постегают. Не купайся!» Я лег, и меня Плетнев тоже постегал... Встав, я крайне озлобился на инспектора, начал ему говорить: «За купание вы наказываете, а купание нам необходимо, ведь в баню мы ходим редко, сейчас погода стоит жаркая; увольте меня и от должности старшего, я не могу наблюдать за другими учениками». Инспектор нахмурился: «Принеси мне твой журнал». Я сходил за журналом. В журнале инспектор и написал: «Старший Малеин, быв наказан, просился от должности старшего и говорил мне дерзости. Иметь в виду при составлении общего списка». Я струсил, так как инспектор мог меня погубить, то есть не перевести в семинарию, исключить из училища или оставить в четвёртом классе еще на два года. Но, благодарение Господу, дело обошлось благополучно.

     На экзамены назначили нам ревизором архиерея Гавриила, человека симпатичного и доброго. Ему мы переводили с латинского из Корнелия Непота, и, он был очень недоволен нашим произношением и вполне доволен переводом. Экзамены затянулись и нас отпустили на вакации в последних числах июля. Великовозрастных Ивана Меньшагина и Валентина Плетнёва за великовозрастие исключили из училища. Исключили и ещё несколько человек за леность и неспособность к учению, но фамилий их не упомню. Я и Ваня были переведены в семинарию в первом пятке.


    Этим и закончилось мое в Тверском духовном училище пребывание в течение семи лет, с сентября 1842-го по сентябрь 1849 года...

    17m - Jan 20, 2024
  • Глава 9°

    Приготовления к публичному экзамену. Цветы. Торжество. Летние каникулы. Новая квартира. А.Т. Городецкий. Кривая колодка. Климентий Алексеевич. Обвал потолка в классной комнате. Путешествие домой пешком на Пасху.


    ГЛАВА ДЕВЯТАЯ 

    Наступил июль. В первых числах начались экзамены в третьих и четвертых классах, а потом постепенно во втором и у нас, в первом. Пришел к нам отец ректор, спросил некоторых учеников из Священной истории и ушел. На 15 июля был назначен публичный экзамен. Всех учеников дней на пять отпустили по квартирам для приготовления к экзамену. Ученикам первых трех классов приказано было нарвать в поле васильков и поповников (похожи на ромашки), нанизать на нитку того и другого цветка по сажени и сдать в четвёртом классе старшему ученику. Взамен васильков и ромашек можно было принести несколько садовых цветков — пионы, розы, левкои, гвоздики, петунии. И вот для этого мы ходили по Твери и, где находили перед домами палисадники с цветами, останавливались, снимали картузы и стояли до тех пор, пока кто-нибудь не показывался из дома. При виде кого-либо мы начинали просить дать нам цветочков для публичного экзамена. В некоторых домах нам давали кое-какие цветы, и мы низко кланялись, благодарили дающих; в других домах со смехом отказывали нам.

     Весь четвертый класс был занят убранством зала, в котором должен состояться публичный экзамен. Из еловых ветвей было сделано двенадцать столбов, по два столба в ряд, а между ними проходы. Столбы были поставлены кругом. Из цветов сделали несколько люстр с инициалами «Г.А.Т.», что означало Григорий, архиепископ Тверской, и укрепили их наверху между столбами. В потолке прикреплены были головками вниз болотные цветы кувшинки. На полу разостлали большой ковер, сделанный из живых цветов -- васильков и ромашек, толщиной в четверть аршина, с большим двуглавым орлом посредине и с инициалами. Посредине зала, в кругу между столбами, поставлен был стол, покрытый зеленым сукном с золотыми, кистями. По сторонам -- кресла и стулья. На столе -- несколько букетов из выпрошенных учениками садовых цветов.

     15 июля, в девять часов утра собрались в зал начальство, учащие и учащиеся. Пришли архиерейские певчие. Все стояли в ожидании приезда архиерея. Приехали также губернатор, директор гимназии, городской голова и другие почетные лица города.  Вдруг раздался звон в одной церкви, затем в другой, третьей. Все встревожились: начальство и учащиеся из зала вышли на тротуар. Вот приехала карета с архиереем.

     Начальство вывело его из кареты и под руки повело в зал. Едва архиерей вступил в дверь, как певчие запели: «Днесь благодать Святаго Духа нас собра...» -- и после: «Исполла эти, деспота». Затем стали подходить к архиерею для благословения губернатор, директор гимназии и все начальствующие и учащие. Благословив всех, архиерей сел во главе стола, в центре его. За ним сели и все приглашенные. Тотчас из-за столбов вышел один ученик на середину и сказал речь.

     После речи архиерей вызвал одного ученика по списку и стал задавать вопросы по какому-то предмету. Потом вызвал другого. Произносились также речи на латинском и греческом языках, спрашивали первых учеников. О чем будут спрашивать, заранее было известно. Экзамен продолжался более двух часов. По окончании экзамена певчие запели: «Тебе Бога хвалим». Архиерей встал и начал прощаться со всеми, опять благословляя каждого, кроме учеников.

     После ухода архиерея и других приглашенных лиц, нам, ученикам всех классов, зачитали переводные списки. Я и Ваня были переведены во второй класс с похвальными книжками: «Ходи в дом Божий с особым усердием» и «Слово высокопреосвященнейшего Григория, архиепископа Тверского и Кашинского, сказанное при освящении церкви», не упомню, какой. Нам выдали билеты как ученикам второго класса с прописанием, что увольняемся в дом родителей сроком от 15 июля до 1 сентября 1843 года, а кроме того, мне и Ване по наградной книжке. Радости нашей не было пределов.

     Придя на квартиру, мы изорвали тетради чистописания, чернильницы разбили о камень, перья изломали. Одним словом, не знали, что нам делать от радости.        Вечером приехал отец за мною. За Ваней тоже приехал отец. Переночевав, рано утром мы выехали из города и около полудня приехали домой.

     Еще не подъехали к дому, как я выскочил из телеги и, увидя встречавших нас мать, бабушку и всех семейных, закричал: «Маменька! Меня перевели во второй класс и дали мне и Ване по похвальной книжке, а отпустили нас до 1 сентября!» Мать со слезами на глазах отвечала: «Ну, слава Богу, Устинушка, вот теперь и отдохнешь!» Бабушка, тётки, сестры и брат, маленький Петя, -- все также с радостью обнимали и целовали меня. 

     На другой день по приезде, я и Ваня отправились на реку Кушалку ловить рыбу решетом. Рубашки свои мы подняли и засучили до самого воротничка, а шею обернули портками, как шарфом. Ловили пескарей, небольших плотиц и менюшек (маленьких налимов). Ваня был искуснее меня в ловитве, у меня рыба чаще выскакивала из решета обратно в воду, и я чуть не плакал с досады, а Ваня смеялся надо мною. На следующий день мы отправились в лес Сосуновку за грибами. Здесь я больше находил грибов, так как Ваня был близорук, и уже я над ним подтрунивал.

     Во время сенокоса мы помогали своим родителям ворошить и грести сено, а вспотевши, все купались в реке Кушалке без всякого стеснения. В жатву я носил своим жнеям завтрак и в шапке воду из ключа, так как у жней была большая жажда от сильного солнечного зноя и тяжелой работы, а Ваня даже жал. Учили и меня жать, но я, владея лучше левой рукой, не мог держать серп в правой и жать; тогда отец сказал: «Оставьте его, а то срежет правую руку, и нельзя ему будет писать». Так меня и освободили от жатвы. Когда поспело жито, меня заставляли собирать упавшие при жатве колосья.

     Во все воскресные и праздничные дни я ходил в церковь, становился на клирос и пел вместе с Ваней, за что от Антона Кузьмича и получали по грошу, а иногда и по копейке серебром, которые мы по обыкновению в тот же день и проигрывали крестьянским ребятишкам.

     В августе ходили почти всем семейством за брусникой. Отправлялись обыкновенно утром и собирали ягоды чуть ли не до вечера, претерпевая и голод, а более -- жажду. Нередко, во мху, пили воду из-под ноги. Нажмёшь крепко ногою мох, покажется вода, и вот пригоршнями обеих рук берешь эту воду и пьешь.

     Приближался сентябрь месяц. В последних числах августа опять отслужил нам молебен отец Иоанн Судаков, не забыв пожелать мне стать бакалавром. 31 августа я сходил к нему с билетом. Он сделал на билете самую хорошую надпись обо мне и дал какую-то серебряную монету, пожелав при этом хороших успехов. В тот же день отец опять призвал мужичка чинить телегу. Мужичок, осмотрев ее, сказал: «Надо бы, Михаил Иванович, новую тележонку оговорить!» -- «Надо бы, надо бы, да все животы коротки, суймы-то не хватает. Почини уж как-нибудь эту», -- ответил отец. Крестьянин принялся чинить. А наутро мы поехали.

     На квартире нас ждал, однако ж, неприятный сюрприз. Хозяйка объявила нам, что более не намерена держать квартирантов и чтобы мы приискали другую квартиру. Озадаченные этим, мы пошли искать себе новую квартиру.

     Так мы пришли на 2-ю Троицкую, где в двухэтажном доме мещанки Мавры Григорьевны уже жили несколько квартирантов из училища. К ним поселились и мы -- Ваня Николаевский, его родственник Ваня Груздов и я. Так мы и жили трое. Нам дали прозвища: Груздову -- Волк, Ване Николаевскому -- Лисица, мне -- Заяц. Прозвища эти вполне соответствовали каждому из нас. Груздов, имея отличные способности, не старался учиться, делал разные шалости, был отчаянный, удалой. Николаевский, красивый собою, учился отлично, умный, но был не без хитрости и первенствовал над нами. Я от природы был трусливый, всего боялся -- настоящий заяц.

     Переселившись на новую квартиру, пошел я с отцом являться к учителю второго класса Александру Тимофеевичу Городецкому с билетом. Встретил он нас ласково, отец просил не оставлять меня своим вниманием. Александр Тимофеевич сказал, что слышал от Быкова о Малеине и Николаевском как о хороших учениках, и, обратясь ко мне, молвил: «Учись так же хорошо и у меня, Малеин.» Я со страхом ответил: «Буду стараться!»

     Дома я стал просить у отца купить мне карандаш, чернильницу, бумаги и перьев. Отец удивился: «Ведь у тебя была чернильница, куда она девалась?» -- «Не знаю», -- ответил я. «Пожалуй, что и перья оставались, и бумага? Где все это?» -- продолжал отец. Я опять отвечал, что не знаю. «Надо было все это припрятать, вот теперь иди и покупай!» -- недовольным голосом проворчал отец и принужден был все это покупать для меня вновь.

     В конце сентября он приехал в Тверь проведать меня на новой квартире и привезти домашних харчей, которыми я только и питался. Я начал просить отца заказать мне новые сапоги на косу колодку, так как мои стали уже стары, к тому же и сшиты «булочками», и надо мной смеются. Отец отвечал: «Ох, уж, эта мне кривая колодка -- терпеть не могу! Ну, пойдем к сапожнику -- укажи, к какому?» -- «К Григорию Андреевичу», -- отвечал я радостно.

     Григорий Андреевич был из дворовых барских людей, шил обувь весьма прочно, брал хорошую цену, но, замечательно, никогда не мог сшить сапоги впору. Сошьет — или велики, а чаще -- тесны. Сапожник показал отцу готовые сапоги на косую колодку, очень красивые. Я примерил их и, хотя они были тесны, сказал отцу: «Сапоги впору!» Отец ответил: «Смотри, не тесны ли, ведь нога растет!» А сапожник, желая продать, уверял, что сапоги раздадутся, и я просил отца купить эти сапоги. Нехотя поторговавшись, отец что-то дорого заплатил за косую колодку, полтора целковых. Сапоги же оказались тесными, и я с трудом надевал их, но молчал.

     Новая квартира отстояла от училища дальше, чем старая, приходилось уходить из дома раньше, а так как часов не было, мы забирались в класс рано, выходили из класса во двор и шалили, бегали, боролись, а в восемь утра дежурный записывал опоздавших, за что полагалось наказание.

     Около этого же времени приходил к воротам училища и гречишник (продавец гречевников) с лотком на голове -- Климентий Алексеевич. Это был замечательный человек. Крестьянин, он был очень вежлив, тих. Невозмутимый, честный, он имел громадную память, располагающую внешность, знал по имени и отчеству всех учеников третьего и четвертого классов, которым продавал гречевники в долг. Приходил он каждый день. Едва подойдет к воротам, как в училище закричат: «Братцы! Климка пришел, бегите!» Как только Климентий Алексеевич уставит свой лоток, его обступят ученики третьего и четвертого классов и закричат: «Климентий! Давай мне три тройки гречевников!» -- «Климентий, давай мне две тройки!» -- «Мне тройку давай скорее!» А Климентий Алексеевич тихо ответит: «Погодите, дайте осмотреться! Иван Михайлович, вам три тройки?» Тройка гречевников стоила пять копеек ассигнациями, или полторы копейки серебром. «А деньги?» -- «Ну какие там деньги? Сказано, после Рождества отдам, давай скорее. За мной будет пятнадцать троек», -- торопит проголодавшийся Иван Михайлович. «Пятнадцать троек было за вами, Иван Михайлович, в прошлый раз, теперь будет восемнадцать троек», -- отвечает Климентий. «Ну, все равно отдам, давай скорее!»

     Климентий разрезывает каждый гречевник вдоль на две части, польет на каждую часть немного конопляного масла из кубышки, потом возьмет другой гречевник, проделывает с ним то же самое, затем третий гречевник и, изготовивши тройку, передает гречевники покупателю Ивану Михайловичу; потом другую и третью тройку. Пристает к Климентию Петр Михайлович, другой ученик, и кричит также: «Давай, Климентий, мне две тройки!» -- «А деньги?» -- спрашивает Климентий. «Деньги после Рождества отдам». -- «Смотрите же, Петр Михайлович, не обманите, за вами уже много должку-то». -- «А сколько? Двадцать троек!» -- «Нет, Петр Михайлович, не двадцать, а двадцать три, да теперь берете две тройки, будет двадцать пять». -- «Врешь ты, Климентий». -- «Помилуй Бог, зачем врать!» -- «Ну ладно, отдам, давай только скорее!» И Климентий дает две тройки.

     Приступают еще несколько учеников, которым также Климентий отпускает гречевники, и большей частью в долг. Смиренно приближаются к Климентию ученики второго класса и просят отпустить им гречевники в долг. Климентий тихо говорит им: «Малы, малы еще, когда вырастете побольше, тогда дам!» И, скучные, ученики отходят прочь. Бегут другие второклассники и первоклассники с деньгами: «Климентий! На два гроша, давай пару! На пятак, давай тройку!» Подходит также один маленький ученик с грошем: «Климентий, на грошик, дай гречевничек!» А у Климентия не осталось ни одного гречевника, и он говорит этому малышу: «Приходи в перемену, я принесу горячих!» И приходит в перемену, и опять у него всё разбирают.

     После Рождества Христова, когда ученики возвращались в город на квартиры, Климентий начинал ходить по домам, собирать долг. Как кто из учеников увидит Климентия на улице, бежит скорее на квартиру и кричит: «Братцы! Климка ходит! Запирай ворота!» Подойдет Климентий к воротам, постучит -- заперто! И стоит он у ворот, пока кто-нибудь не выйдет из квартиры. Климентий спрашивает вышедшего: «Дома ли Петр Михайлович?» И, получив утвердительный ответ, робко входит в квартиру, вошедши, молится Богу и становится у двери. Должник Петр Михайлович, сидя за столом, резко спрашивает Климентия: «Что скажешь, Климка, зачем пришел?» -- «Должку получить с вас надо, Петр Михайлович!» -- отвечает Климентий. «Должку? Ну, брат Климка, деньги те, что привез из дома, уже израсходованы, что же раньше не приходил?» -- «Помилуйте, Петр Михайлович, ведь и нам нужны деньги: на квартиру, на дрова, на муку; поищите, не найдете ли где-нибудь деньжонок-то?» -- «Ну, вот последний двугривенный отдаю тебе, остальные после отдам, проваливай!» И Климентий, поклонившись Петру Михайловичу, тихо уходит в другую квартиру... И опять отпускает в долг своим кредиторам. 

     Учились мы трое хорошо. Учитель Александр Тимофеевич был горячего характера. Ленивых учеников наказывал, не прочь был давать и щелчки по голове и таскать за волосы. Но мы избегали наказаний. И всё шло так плавно, хорошо; на Рождество и масленицу отец брал меня домой, сам всегда приезжал за мной, сам и обратно отвозил. Так мы проучились до Вербной недели Великого поста. А во вторник на этой неделе случилось необыкновенное происшествие.

     Во время урока в четвертом классе вдруг последовал необыкновенный треск на потолке, моментально посыпалась с потолка штукатурка, а вслед за нею упала большая часть потолка. Ученики, как только услышали треск, успели выскочить из класса; некоторых обсыпало штукатуркой, но все, благодаря Господу, остались невредимыми. Немедленно дали знать ректору. Он пришел, осмотрел повреждение и велел распустить всех учеников по домам. Учителя велели нам изготовить отпускные билеты и принести им на квартиру для подписи, что мы и исполнили.

     Односелец мой и Вани, ученик четвертого класса Леонтий Садиков, заявил нам, что пойдет домой пешком и скажет нашим отцам, чтобы они приехали за нами, но я и Ваня со слезами начали просить Леонтия взять и нас с собою: «Лёвушка! Возьми и нас с собою, мы не останемся здесь!» -- «Да вам не дойти до дома-то, ведь 33 версты, а дорога тяжелая, везде ручьи текут; в ином месте не перейдешь ручей-то!» Но мы неотступно просили Левушку взять нас с собою. Левушка был высокого роста, крепкого телосложения. Мы всё продолжали плакать и упрашивать Левушку, так что он сжалился над нами: «Ну, сряжайтесь, пойдем! Что с вами делать. Будь что будет!»

     Я с трудом надел свои сапоги на косу колодку. Поели, оделись и пошли. Когда шли городом, я все подпрыгивал и говорил: «Как хорошо идти, так и дойдем до дому». А Левушка отвечал: «Иди смирно, устанешь еще, погоди!» -- «Нет, не устану!» — отвечал я. «А вот увидим!» Как только вышли за город, я начал идти все тише, сапоги жали ноги. Отойдя еще немного, я со слезами сказал: «Левушка! Я устал, идти не могу, давай отдохнем!» Левушка заметил мне: «А кто говорил, что не устану, ведь всего четыре версты прошли, как же дальше-то пойдем?» Я молчал. «Ну, сядьте! Ваня, садись!» Все посидели недолго. Пошли далее.

     Через несколько минут я снова закричал: «Левушка! Я устал!» Лёвушка сердито возразил: «Не знаю, что с тобой делать!» Подумав немного, он сказал: «Садись ко мне на спину, Устинушка!» Я стоял молча. «Садись же! Тебе говорю, обхвати меня за шею сзади, и я понесу тебя», — проговорил Лёвушка и при этом присел. Я зашел сзади его и ухватил за шею; Левушка встал и, обхватив меня руками под копчик, понес. Нес меня Левушка таким манером более версты, потом остановился и сказал: «Ну, довольно, Устинушка! Теперь иди сам!» Отошли еще версты две-три. Ваня закричал: «Лёвушка! Я устал, идти не могу!» Лёвушка рассердился: «Что же, Ваня, теперь тебя надо нести? Ну, садись на меня, как сидел Устинушка». Ваня тотчас ухватился обеими руками за шею его, и Левушка понес его, как недавно меня. Пронес Ваню с версту или полторы и остановился. С лица его капал пот.

    «Как хотите, братцы, давайте отдохнем, а потом как-нибудь доберемся до деревни Василево, там поедим и отдохнем побольше», -- тяжело дыша, проговорил Левушка. Мы приняли это с радостью.

     До Василева оставалось версты три-четыре. Отдохнув, мы без приключений дошли до деревни, и едва вошли в улицу, как нас догнали крестьянин с женою из Кушалина. Лёвушка, увидев их, начал просить, чтобы они немедленно дали знать моему отцу и отцу Вани, что мы идем и чтобы они тотчас выехали навстречу нам. Крестьянин обещал в точности исполнить его просьбу. Обрадованные надеждой, мы вошли в какую-то избу, где поели черного хлеба, взятого с собой. Более запасов не было никаких. Мы легли на лавки отдохнуть, а после отдыха продолжили путь.

     Как только вышли из деревни, я почувствовал, что ноги у меня распухли, отекли; с трудом я прошел верст около трех, далее идти не мог и простонал со слезами: «Лёвушка, Левушка! Я далее не могу идти». «Ну, вот, ты какой! — отвечал Левушка. — Ведь недавно отдыхали? Ну, пройдем немного, а потом и отдохнем!» Но я после этих слов заплакал сильнее и заныл: «Не могу идти!» Тогда Левушка сказал: «Ну, садись на меня! Я понесу тебя! Не бросать же!» Я ухватился за шею Левушки, и он понес меня. Сколько он нес меня, не могу точно определить, но когда отпустил, и мы прошли немного, то увидели наших отцов, едущих нам навстречу на двух санях. Дома мать с трудом стащила сапоги с моих ног. Ноги оказались опухшими, красными, на пальцах и пятках -- водяные мозоли. Я обулся в валяные сапоги и не мог выходить из избы до Вербного воскресенья. А сапоги мои на кривую колодку отец унес сапожнику Ермолаю расколотить. 

     Так и окончилось наше неожиданное путешествие на родину. Страстную неделю и Пасху я провел обычным образом: ходил с отцом во время Пасхи по приходу, получал яйца, гроши и копейки, видел в домах ту же обстановку, те же картины, как и в прошлом году, изредка лакомился медом. А в Фомин понедельник отец снова повез меня в Тверь, предварительно починив телегу и посетовав, как обычно, приглашенному для ремонта мужику: «Не знаю, как ехать будем! Дорога -- погибель!» Дорога от Кушалина до Твери была невозможной. Нередко валялись вдоль ворот сломанные оси, разбитые колеса, части от телег. Но, благодарение Господу, мы все-таки доехали и на сей раз.


     Два года учения также прошли без остановок и приключений. Меня и Ваню перевели в третий класс. А приехавший за мной отец объявил, что мать родила брата Ваню с беленькими волосами. Дома я нашел мать не встречающей на дороге, а лежащей в постели, а Ваню, брата моего, в люльке около матери. Я поцеловал Ваню, а он заплакал. Мать спросила, перевели ли меня в третий класс. Я ответил, что переведен в первом пятке. Она перекрестилась и вымолвила: «Слава Богу! Слава Богу! Устинушка, учись всё так!»

    24m - Jan 17, 2024
  • Глава 8°

    Возвращение в Тверь. Первая пасхальная вакация. Службы Страстной недели. Опять хождение по приходу. Хороводы. Угощение крестьян. «Трапеза благочестивых и трапеза нечестивых». Отъезд в Тверь. Волга в разливе. Учение после Пасхи.


    ГЛАВА ВОСЬМАЯ 

    Приехали в город на прежнюю квартиру и в тот же день к вечеру пошли с родителями своими являться к Александру Семёновичу с билетами. По приходе отцы наши подали учителю билеты и спросили: «Хорошо ли учатся наши-то дети у вас?» Он отвечал: «Учатся хорошо и ведут себя очень хорошо. У меня они -- Николаевский, Малеин и Митропольский, сын священника села Астраганцы, -- самые лучшие ученики. Не беспокойтесь за них!» Отец мой сказал: «Спасибо вам, Александр Семенович, что хвалите наших детей-то, нам это всего дороже». -- «Хорошие, хорошие ученики ваши дети, ступайте с Богом и будьте покойны за них», -- проговорил он, прощаясь, и мы все, довольные, вышли от учителя. Устроив нас на квартире, родители наши на другой день уехали домой, а мы начали по-прежнему ходить в училище.

     По пению я показал большие успехи, и потому Александр Семенович посадил меня около Петра Козырева, чтобы я его учил пению. Козырев носил овчинный тулуп, покрытый крашениной, холстом крашеным, который издавал весьма неприятный запах. Я, не перенося такого запаха, сидел, отвернувшись от Козырева. Заметив это, учитель спросил меня: «Малеин, что же ты сидишь, отвернувшись от Козырева, что же не учишь его?» -- «От Козырева худо пахнет!» -- ответил я. «Что такое? Худо пахнет? Чем?» -- «От его тулупа худо пахнет», -- со слезами на глазах пожаловался я, но все-таки Козырев остался сидеть со мной. 

     Незаметно время дошло до масленицы. На масленицу отпустили утром в четверг, и опять отец приехал за мною. А в Чистый понедельник он снова повез меня в город, так как на первой неделе заставляли нас говеть в городе. Приобщались мы в Отроче монастыре. Учение постом шло довольно вяло, без особых приключений. На Вербной неделе Александр Семенович сказал нам, чтобы мы подавали билеты, так как в субботу нас отпустят домой. Отец опять приехал за мной в пятницу, а в субботу утром нас отпустили и выдали билеты. И я с радостью поехал в родительский дом со своим дорогим, заботливым отцом, к любящим меня так горячо матери, бабушке, сестрам и тетке. И опять с великою радостью они встретили меня, и, разумеется, вечером мать вымыла меня в печи и дала чистое белье. На другой день, в Вербное воскресенье, мы с Ваней уже стояли в церкви с вербой и свечой, и великою радостью.

     Страстная неделя была для нас самым тяжёлым временем. Начиная со Страстного понедельника каждодневно заставляли меня ходить в церковь ко всем службам: будили рано к утрене, а потом посылали к часам и вечерне; до часов не давали ничего есть, а после окончания часов питались кое-чем: капуста кислая с квасом и луком, тертая редька, картофель в мундире, иногда горох, кисель гороховый, кисель овсяновый без масла, щи из серой капусты... И все это мы ели с охотой, ожидая Светлого и Великого Праздника Воскресения Христова. По окончании службы родители наши занимались в церкви чисткою лампад, подсвечников, паникадил и прочими делами. Я и Ваня помогали им, и это занятие доставляло нам удовольствие. Чистка происходила всю Страстную неделю, а Великую Пятницу и Великую Субботу все мы проводили с благоговением.

     В пятницу утром все, кроме бабушки, отправлялись в церковь к утрене, начинавшейся с четырех часов утра, слушать Двенадцать Евангелий, но священники, не знаю почему, читали Евангелия в алтаре, так что на клиросе не вполне слышно было, что они читали, а о стоящих в церкви нечего и говорить. Утреня продолжалась около четырёх часов. В 11 часов утра начинались часы, так называемые Царские. В четыре часа пополудни -- вечерня. 

     В Великую Субботу к утрене начинали звонить в третьем часу утра, и служба продолжалась до шести утра, и также все мы были в церкви. В десять часов зазвонили к обедне (Литургии), а окончилась она около двух часов пополудни. Немного уже оставалось времени до наступления Светлого Христова Воскресения, и мы с нетерпением ожидали этого часа и дня.

     Вся наша изба была переполнена ночевальщиками, мужчинами и женщинами, которые лежали на полу и на лавках, на полатях и на печке. Воздух в избе был тяжелый. Вот мы услышали благовест к утрене. Все богомольцы моментально проснулись, встали и начали одеваться и умываться, поднялся шум, толкотня, каждому хотелось пораньше уйти в церковь, чтобы занять место поудобнее. 

     После всех и мы начали собираться к утрене. Я выпросил у матери сюртук, и она неохотно дала мне его. Сюртук был длинный, суконный, перешитый из отцовского сюртука, когда отец был еще архиерейским певчим. Ваня также пришел в церковь в сюртуке. Погода стояла холодная, церковь, тоже холодная, была с чугунными полами. Я и Ваня стояли в одних сюртуках, дрожали от холода, но находили какое-то необъяснимое удовольствие надевать в Светлый Праздник сюртуки. Стояли мы на правом клиросе. Народу в церкви было очень много. Служили два священника, и утреня продолжалась более двух часов, а со звоном и все три. Через час после утрени начался звон к обедне. А после обедни пришли к нам из разных деревень прихожане, приятели отца, и мы все вместе, за одним столом, разговелись.

     Тотчас после закуски пришел к отцу церковный сторож и сказал: «Михайло Иванович! Тебе отец Иван велел немедленно идти к нему. Говорит, пора по приходу ходить -- богоносцы с иконами уже давно ушли». Отец спросил сторожа, не знает ли он, куда богоносцы пошли с иконами. Сторож ответил, что хорошо не знает, а кажется, пошли к питейному дому. Отец попросил меня: «Одевайся, Устинушка, скорее, пойдем со мною!» Пришли мы к отцу Иоанну Судакову. Я похристосовался с ним, он дал мне яйцо и спросил: «И ты, крестник, хочешь ходить с нами? Ну, ладно, хорошо, ходи, ходи!»

     Сначала пришли мы в питейный дом, хозяин которого пользовался большим почетом среди жителей. Богоносцы с иконами уже стояли в переднем углу. Тут же были дьякон Михаил Егорович Морковкин и пономарь Иван Дмитриевич Никольский. Тотчас начали петь молебен. После молебна хозяин просил батюшку и всех нас присесть. Когда иконы вынесли из дома, мы все сели, нам предложили чаю, закуску и водку. Отец Иван от водки отказался, тогда целовальник сказал: «Ну, беленького выкушайте, батюшка!» Беленькое, или так называемое вино «Мускатель», -- изделие кашинского купца Терликова, продававшееся за виноградное вино и стоившее 25 копеек серебром за бутылку послабее и 30 копеек за бутылку покрепче. Отец Иван выпил рюмку беленького и закусил. Затем хозяин стал угощать всех остальных. Отцы посидели тут порядочно -- выпили и закусили изрядно и вдобавок получили по нескольку копеек денег. Довольные, отправились в другие дома, где также нередко приглашали выпить и закусить. И пили, и ели несколько раз.

     А на улице было большое веселье. Многие, подвыпивши, ходили по улице, напевая песни, иные, встречаясь, христосовались, обнимались и так шли, горячо разговаривая. На мосту через реку Кушалку парни и девицы устроили хоровод, плясали и пели хороводные песни вот для примера одна:   

      «Сказали мне про заиньку:

      Не жив, не здоров,

      Сказали мне про серого:

      Гулять нейдёт.

      Заинька по сеничкам

      Ходил да гулял, топы, топы.

      Серенький по новым

      Разгуливал, гулял, топы, топы. 

      Некуда заиньке выпрыгнути,

      Некуда серенькому выскочити.

      Уж как семеро ворот

      Крепко заперты стоят,

      У каждых ворот –

      По три сторожа стоят.

      Все сторожа

      Во ряды гулять ушли,

      Они ключики с замочков

      По карманам разнесли.

      Не хочу тафты,

      Золотой парчи,

      Хочу ситчику,

      Полосатенького,

      Беру девицу за рученьку,

      Расхорошенькую…»

     Ходили мы по селу с иконами и пели молебны до вечерни, а к вечерне начали звонить около сумерек. У вечерни было немного народу, так как многие были уже не в состоянии идти в церковь Божию...

     На другой день Светлого Христова Воскресения служба окончилась рано, и мы в том же составе вновь отправились в село петь молебны. И все шло так же, как и вчера: служили молебны, не раз присаживались, пили и ели, народ так же по улицам ходил весёлый; пели песни и устраивали хороводы. А в четверг на Пасхе за нами прислали две подводы из Веднова. На одной поместился священник отец Иоанн Судаков с дьяконом, а на другой -- я с отцом и пономарем. В деревне нас встретили радушно, жители были довольно зажиточны и религиозны.

     В первом же доме, у которого мы остановились, хозяин просил священника отслужить молебен с водосвятием. Мы все пошли во двор; ворота были отворены, двор густо устлан соломой. Лошади, коровы и вся скотина были загорожены в разных местах. Посреди двора поставлен стол, накрытый белой скатертью. На столе -- большая чашка с водою, на которую священник положил крест; кругом стола стояли богоносцы с иконами. Началось молебствие, причем с нами и животные воздвигали свой глас. Со двора, по освящении воды, пошли петь в дом. Лестница и пол в избе также устланы соломою. В избе, в переднем углу, стоял большой стол, тоже накрытый, на столе -- хлеб для духовенства. 

     К Пасхе все жители из зимовок перебирались в летние избы, которые тщательно мыли, украшали лубочными картинками. По окончании пасхального молебна хозяин, приложившись ко кресту и святым иконам, со всеми нами похристосовался и дал по яйцу. Затем, поклонившись земно священнику, хозяин попросил его присесть за стол: «Я баю, батюшка, отец Иван, после молебна-то, помолившись, присядьте у меня, разоблачитесь, закусите маленько!» -- «Немного проходили-то, Терентий Васильевич, не устали, не проголодались», -- отвечал отец Иван. «Нет уж, как хотите, а сделайте милость, присядьте, закусите, -- просил хозяин и приказал жене, -- ну, старуха, давай все, что там у тебя есть!» Священник и дьякон сняли облачение, и все мы сели за стол. Хозяйка принесла большой житный пирог с овсяной крупой и яйцами и разрезала его на части. Потом принесла на деревянной тарелке большой кусок вареного мяса и также начала его резать; разрезавши, принесла баранины, чуть не половину барана; эту уже начал резать сам хозяин. Хозяйка принесла соленых огурцов и в заключение -- пряников-жемков.

     Хозяин поставил на стол полуштоф обыкновенной водки и бутылку «Мускателя», батюшка благословил пищу, и все повторилось, как в питейном доме. Правда, здесь хозяйка дома, взяв в руки большой деревянный крашеный ковш с двумя лошадиными головками наверху, подошла к священнику, поклонилась и попросила благословить ковш, так как она пойдет за пивом. Получив благословение, она отправилась в подпол, там налила в ковш пива, поднесла священнику и просила его откушать ее пивца. Хозяйка пошла угощать пивом дьякона, всех нас и всех гостей, бывших в избе. Все пили, и все хвалили.

     Посидев у Терентия Васильевича, мы отправились в следующий дом, где обстановка избы была такая же, так же все было вымыто, вычищено, так же нас ждали, на полу постлана была солома, а на передней стене около божницы развешаны лубочные картины. Во время молебна пономарь Никольский, толкнув меня, указал пальцем на одну картину. Я всмотрелся пристально и очень удивился. Под картиной было написано: «Трапеза благочестивых и трапеза нечестивых». Сама картина разделена на две половины. На одной половине изображены были несколько сидящих прямо благочестивых человек, чинных, лица у них серьезные, в руках ложки, посреди стола стоит большая чашка, наполненная жидкостью, и все они едят из одной чашки, а Ангел Господень с крыльями стоит около обедающих и близ чашки благословляет. На другой половине изображены были также за столом нечестивые с ложками в руках, но сидят не чинно, развалившись, толкаются и смеются; перед ними большая чашка с жидкостью, и они едят из этой чашки, а над чашкой дьявол с рогами сидит орликом и пакости делает в самую чашку. Эта картина встречалась в нескольких домах, но потом нигде не мог я отыскать ее...

     Когда отслужили молебны домах в пяти-шести, опять начали хозяева приглашать закусить, и опять отец Иван сначала отказывался, но потом соглашался, снимал ризу и садился; разумеется, и мы усаживались за столом, причем было и некоторое разнообразие в блюдах. Вместо житного пирога подавался пшеничный, вместо говядины и баранины -- телятина, а к ней крупеник на сковороде, молочная ячменная или овсяная каша, но верхом угощения почитался подаваемый мед в сотах, который я очень любил.

     В пятницу на Пасхе, вечером, окончилось наше хождение. В Фомино воскресенье истекал срок моего отпуска. Вечером я отправился к отцу Ивану с билетом для надписи о моем поведении во время отпуска. Отец Иван, конечно, написал прекрасный обо мне отзыв, благословил меня как своего крестника, пожелал быть бакалавром и дал 20 копеек серебром, за что я поцеловал ему руку.

     В понедельник надо было ехать в Тверь. Еще в воскресенье после обеда отец позвал какого-то мужичка чинить телегу... А рано утром начался наш сбор в город, как и прежде. Мать начала ставить в телегу: ведерко творогу, горшок сметаны, корзину яиц, мешок картофеля, часть баранины, в маленькой корзинке сдобных житных лепешек, а отец поправлял в телеге все эти продукты, вздыхал и говорил: «Не знаю, мать, как Бог нас доведет до города, говорят, дорога -- чистая погибель».

     После обычного прощания с матерью и домашними мы поехали. Одновременно с нами отправился и Арсений Васильевич с Ваней. И, действительно, дорога была чистая погибель. Едва мы отъехали две версты от села, как лошади наши стали вязнуть в грязи. Почти вся дорога проходила лесом, почему крестьяне и прозвали ее сибирскою дорогою, так как и Симеон Бекбулатович был сослан Борисом Годуновы, в село Кушалино, как в глухое место.

     Бабка моя Федосья Яковлевна говорила, что при дедах ее около Кушалина жили разбойники, которые на праздники приезжали в село, и крестьяне угощали их вином и пивом, причём она дополняла, что в те времена у каждого зажиточного крестьянина были свои ситки, и они сами приготовляли вино. Разбойники все были нахальные, и крестьянам было тяжело угощать их и одаривать подарками, поэтому все они сговорились истребить их. Однажды, когда разбойники приехали верхом на лошадях в село, крестьяне напоили их вином и пивом допьяна и всех их перебили.

     Отъехав верст пятнадцать, отцы наши сочли необходимым сделать остановку, так как лошади устали, впрочем, как и мы сами. Остановились в деревне Василеве. Тут мы все и закусили яйцами, сдобными лепешками и бараниной, а после отдыха потащились далее. 

    Дорога была такая же грязная, лошади еле вытаскивали ноги из грязи и глины. Так мы дотащились до деревни Глазково, что верстах в двух от города на берегу Тверцы. И тут мы с ужасом увидели, что вся деревня в воде: некоторые избы покрыты водою до самой крыши, некоторые покривились, иные упали вперёд, а одна изба повернулась задом наперед. Нельзя было видеть без слез такое зрелище!

     Все жители деревни выехали со своим имуществом и скотом на близлежащую горку, где и расположились. Некоторые зажгли костры и что-то варили на них, другие устроили нечто вроде шалашей, в которых лежали и сидели мужчины и женщины, а около них бегали дети; иные же бесцельно бродили взад и вперед, опустив голову. Недалеко от людей пасся скот: тут были и лошади, и коровы, и овцы, и козы, и свиньи; тут же ходили и гуси, и куры. По словам глазковцев, такое бедствие постигло их от необыкновенного разлива реки Волги, и они уже третий день обитают тут и не знают, долго ли им придется так бедствовать. 

     Обычной дорогой нельзя было въехать в город, пришлось далеко объезжать. И при въезде в Тверь мы увидели такое же необыкновенное зрелище. Набережная реки Тверцы также вся была в воде; по некоторым улицам Затверецкой части плавали лодки, в которых и доставляли обитателей в их дома. По берегу Тверцы стояло много лодок для перевоза. Это был своего рода промысел для бедных жителей этой части города.

     Мы остановились на постоялом дворе, и так как с лошадью невозможно было переправиться через Тверцу в Заволжскую часть, чтобы попасть на квартиру, то, отдохнув, мы взяли свои вещи и пошли к лодочникам, которые и согласились перевезти нас на другую сторону за три копейки серебром с каждого человека. Сели мы в лодку у Никитской церкви, а приплыли к ограде Отроча монастыря, за башню, причем заметили, что большая часть ее скрылась в воде и у написанных на стене башни святых угодников Арсения Чудотворца и Михаила Благоверного видны только головы, хотя они изображены были во весь рост и в увеличенном виде.

     Набережная Волги, ниже устья Тверцы, также находилось под водой и за городом виднелась какая-то затопленная деревня. С удивлением и страхом смотрел я на это огромное водное пространство и на затопленные строения, хотя плавание в лодке доставило мне большое удовольствие, соединенное со страхом. По Волге плавали в разных местах лодки с народом, переправлявшимся с одной стороны реки на другую. Раза три нам пришлось переплывать со своими вещами через Тверцу и лодочники уже стали брать с нас за перевоз дешевле. Устроившись на квартире, мы пошли с билетом к Александру Семеновичу. Похристосовались с ним, подарили ему по яичку, он спросил, как мы доехали до города. Отец мой отвечал: «Не говорите, Александр Семенович, чистая погибель дорога».

     Ученье после Пасхи пошло своим обычным порядком до наступления теплой погоды, а потом что дальше, то тяжелее становилось сидеть в классе: необыкновенная жара, все время хочется пить, а при училище в то время не было близко и колодца. Пойдешь в сторожку, где в коридоре стояло у сторожа ведро с водой, припадешь к ведру, начнешь с жадностью пить. А, тут сторож выходит и, увидя тебя, закричит: «Ты что тут делаешь? Воду пьешь? Разве я обязался для вас таскать воду с Тверцы? Давай грош!» -- «Степан, у меня нет, принесу!» -- «То-то, принесу! Ну, пей, пей!» 

    20m - Oct 26, 2023
  • Глава 7°

    Первые рождественские вакации. Славление вместе с отцом. Помещики Кегели. Помещики Храмцовы. Петр Григорьевич. Жизнь крестьян зимой. Игры у проруби. Занятия пением с отцом. Деревня Холопово.


    ГЛАВА СЕДЬМАЯ

    Наступило 21 декабря, и мы получили отпускные билеты. Нас отпустили до 8 января. Отец приехал за мною еще утром 21 декабря. Не могу описать той радости, с какой я встретил отца, и того нетерпения дождаться часа, когда мы поедем из города домой. Отец велел мне взять обиход с собой, чтобы дома поучить пению.

     Мать, бабушка, сестра Катя и все домашние встретили меня с радостью, а мать и со слезами: «Устинушка! Сколь ты худ и мал! Верно, во всем классе меньше тебя и нет никого?» -- «Нет, маменька! Петр Козырев меньше меня!» — отвечал я. Отец говорил матери: «Пробери печь да вымой Устинушку! Ты посмотри на его руки!» А на руках у меня были болячки.

    Мать взяла меня с собою в печь, вымыла, надела чистое белье и все смотрела на меня и говорила, как я худ. Отец отвечал ей бодро: «Ну, будем беречь Устинушку, изжарим гуська!»

     Вот, слава Богу, дождались мы и Великого Праздника Рождества Христова! Я пошёл к утрене, которая продолжалась долго; у меня озябли ноги, руки, я вообще весь прозяб, церковь была холодная; раза три во время утрени я входил в алтарь и там у жаровни грелся.

     После утрени уговорились мы -- братья Садиковы, Ваня Николаевский и я идти славить Христа между своими, духовными. Спевшись предварительно в доме моего отца, мы пошли к старшему священнику Судакову. Прославили у него Христа, и он дал нам всем денег -- мне пять копеек серебром, как крестнику. От Судакова отправились ко второму священнику, отцу Николаю Сретенскому. От него -- к дьякону и ко всем причетникам.

     В каждом доме пели ирмос «Христос рож- дается...», тропарь «Рождество Твое, Христе Боже наш...», кондак «Дева днесь Пресущественного рождает...» и ирмос «Любити убо нам...», а в заключение -- «Многая лета». Везде нам давали деньги... А из дома я уже отправился с отцом, дьячком Садиковым и его детьми славить Христа в село, у крестьян. Отец и Садиков взяли мешки, так как славление оплачивали где деньгами -- отцу и Садикову по две-три копейки серебром, а нам большей частью по грошу, изредка по копейке серебром, -- а где овсом, каждому по чашке мерной. Овес мы и высыпали в мешки. Обойдя дворов десять-двенадцать, мы пошли домой, так как время приближалось к звону, к обедне. Зазвонили к обедне (Литургии) часов в восемь утра, если не позднее, хотя утреня окончилась около пяти часов утра. Звон продолжался долго, а сама обедня -- и еще много дольше, так что из церкви домой мы пришли часов в одиннадцать утра. Отощав во время поста от суровой пищи, мы с великим удовольствием и радостью разговелись чем Бог послал. Не забыт был и гусь, как самое главное и лакомое кушанье.

     По заведенному обычаю, весь причт села Кушалина в первый день Рождества Христова ездил славить к местным помещикам. Отец после обеда запряг лошадь, взял меня и пригласил ехать на своей же лошади и священника Судакова. Когда мы уселись и выехали на улицу, то увидели, что выезжают из своих дворов и все члены причта: священник Сретенский, дьякон Морковин, дьячок Садиков с сыном Ваней. Все мы поехали через деревни Вельшино и Наденское в сельцо Перелоги к помещиками Кегелям.

     Кегель пригласил всех нас в зал, где, остановившись перед иконой, мы начали петь сначала ирмос «Христос рождается», потом тропарь и так далее, пока не спели все, что положено. Пение получилось стройное и умилительное. После окончания его растроганный хозяин Леопольд Феликсович Кегель пригласил священников и дьякона в зал, а жена его Ольга Андреевна, подойдя к отцу и остальным причетникам, сказала: «А вы, Михаил Иванович, Иван Степанович, Иван Дмитриевич и Арсений Васильевич, пожалуйте сюда», — и, проводив нас в комнату, смежную с передней, предложила расположиться в ней. Конечно, и мы прошли за родителями.

     Здесь считаю нужным описать владельцев села Перелоги. Леопольд Феликсович был майором Бежаницкого уланского полка: высокий ростом, толстый, рыжий и не только видный, но даже и страшный мужчина, обладавший большой силой и громовым голосом. Раз он ударил за какую-то провинность своего старосту и тот три дня лежал. Крестьяне его очень боялись, говорили, что он и в лесу им являлся.

     Со своей женой Ольгой Андреевной он познакомился во время стоянки в деревне Тихореве. Она была из рода Пыпиных, маленького роста, но очень красивая. В Тихорево она приехала в гости к помещице Анне Дмитриевне Храмцовой и случайно увидела в окно проходившего мимо уланского офицера. Его высокий рост и стройный вид поразили ее. Она тотчас сказала своей подруге, что едва ли какая барышня согласится выйти замуж за такого громадину, но, помолчав, добавила; «А, ведь все-таки найдутся и такие». Судьбе было угодно, чтобы этот высоченный офицер познакомился с Ольгой Андреевной и стал ее мужем.

     Когда мы уселись в отведенной нам комнате, пришел Леопольд Феликсович с графином водки и начал угощать наших родителей. Лакеи принесли пирог и подали чай. Отец мой похвалил водку, что польстило хозяину и он сказал не без гордости: «Д-да! Шельмовство! -- это было любимым его присловьем. -- Водку я сам настаиваю и худой пить не люблю!» Перед уходом Ольга Андреевна дала мне и Ване по пять копеек серебром, и отцы сказали нам в голос: «Целуйте скорее ручку барыне!»

     От Кегелей поехали в Тихорево к помещице Храмцовой. Анна Дмитриевна в молодости была горничной у Храмцовых, и штабс-ротмистр Храмцов женился на ней, так как она была очень красивой. Теперь она уже состарилась и овдовела. Крестьян своего мужа она отпустила на волю на льготных условиях, но они почему-то плохо относились к ней. Может быть за чудачества? Она очень любила почет и в церкви за левым клиросом устроила за особой решеткой возвышенное место с сиденьем. Крестьяне богомольные были этим очень недовольны. В доме Храмцовой все повторилось. По окончании пения духовенство так же разделили на две группы и угощали в разных комнатах. Распоряжался угощением староста Храмцовой, он же и церковный староста, Петр Григорьевич, человек замечательный в округе. Невидный собою, маленький, худощавый, он был неутомимым тружеником и подвижником для церкви Божией. Когда в 1838 году сгорела деревянная церковь, в церковной кружке у него оказалось всего 30 рублей ассигнациями. 

     Петр Григорьевич заявил священникам и прихожанам, что надо строить церковь. Все начали просить старосту приложить старание. И он, действительно, все силы, всё умение, не жалея средств своих, употребил на постройку храма Божия. Постоянно ездил в Тверь и в другие места к купцам и именитым людям, у всех просил помощи, и -- получал. Прихожан убеждал жертвовать на построение церкви хлебом, для чего заставлял их подписывать договоры на пожертвование по мере зерна с души -- ржи, ячменя или овса. Сам ездил по деревням и собирал хлеб и все пожертвования не раз в год.

     Крестьяне деревни Ведново согласились почти безвозмездно делать кирпичи; другие деревни обязались доставлять лес, обжигать кирпичи и подвозить его к месту постройки. Крестьяне других деревень уговорились копать бут, возить песок, известь, воду. Одним словом, весь приход, воодушевлённый церковным старостой, старался чем-нибудь оказать усердие и помощь для построения церкви Божией.

     И Господь благословил доброе начинание Петра Григорьевича, и старание, и усердие ко храму Божьему всех прихожан села Кушалина, около двух тысяч человек. Лет через семь - восемь был выстроен великолепный храм о трех престолах в ряд: средний престол -- во имя Сошествия Святого Духа; по правую сторону -- во имя святого пророка Божия Илии и по левую -- во имя святителя Николая Чудотворца. Иконостас -- весь резной, вызолоченный, иконы и стенная живопись исполнены художниками Зуевым и Немцовым.

     Просидев у Анны Дмитриевны до вечера, угостившись и получив мзду, мы отправились домой. Продрогшие лошади поскакали, а родители наши, под хмельком, надумали еще хвастать своими лошадьми, чья лошадь перегонит другую. У моего отца лошадь была рысистая, и он погнал ее, обогнал двух лошадей, но затем сани раскатились, он выпал из саней и попал под сани ехавшей сзади повозки. Я и священник Судаков, ехавший с нами, остались в санях и очень испугались за жизнь отца, но, благодарение Господу, отец лишь ушибся немного, так как был глубокий снег, и, вернувшись в сани, на вопрос священника Судакова, не ушибся ли, еще и похвастался: «Ничего, ничего, это воробушек из саней слетел».

     Этой поездкой и закончился первый день праздника Рождества Христова. Приехав домой, отец, убрав лошадь, сказал: «Теперь можно лезть и на кошачьи горы », -- то есть на печку. Да и полез... На другой день, рано утром пошел я с отцом и пономарем Николаевским славить по селу. Мы проходили до полдён и очень сильно проголодались. Пошли домой, пообедали и опять, до поздней ночи, все ходили по селу, так как в Кушалине было более ста домов, и снова сильно устали. Перед сном отец сказал матери, чтобы она растворила блины и завтра истопила до света, так как мы поедем славить в деревню Ведново, а деревня эта большая.

     Мать проснулась рано, затопила печь и разбудила меня есть блины. Отец встал еще раньше, занес в избу хомут и шлею, чтобы отогреть, а то в мороз трудно запрягать лошадь. Поевши блинов и гусятинки, отец пошел закладывать лошадь. Мы выехали до света и приехали в Ведново, отстоявшее от села в пяти верстах, раным-ранешенько.

     Для начала остановились у дома крестьянина Ивана Спиридоновича, приятеля отца. Мужики и бабы, увидя нас, закричали: «Славильщики приехали!» По входе в дом Иван Спиридонович поприветствовал нас словами: «Добро пожаловать, Михайло Иваныц! А это твой малец-то?» Отец отвечал: «Мой, Иван Спиридонович!» «Небось, баю, и он у тебя уж учица?» -- «Как же, учится в городе; за квартиру плачу за него двадцать рублей», -- отвечал отец. «Двадцать рублей, ты бай, сколь не маленько ли! Я баю, Михайло Иваныц, нужно их приготовить?» После разговора мы пропели, что полагалось. Иван Спиридонович насыпал отцу в мешок решето овса и половину решета на мою долю, и мы пошли в следующий дом.

     Нужно заметить, что все крестьяне деревни Ведново зимою жили в особых маленьких избушках-зимовках, поставленных нередко позади двора, по-видимому, для экономии дров. Чтобы попасть в такую избенку, нужно было пройти весь двор, мимо лошадей, коров, овец, птицы. Сами зимовки все были черные, то есть без труб, а во время топки открывалось в потолке особое отверстие над печью, дверь же отворялась настежь для тяги. Поначалу едкий дым наполнял всю хату чуть ли до пола. А на время рождественских морозов хозяева впускали в избенку кур, иногда овец, свиней, а в заднем углу привязывали еще и новорожденного теленка. Малолетние дети лежали на печке, покрытые шубами.

     При такой обстановке приходилось ходить по избушкам чуть ли не до полдён, то есть до времени, пока не прекращалась топка печей. Но и после обеда нам, славильщикам, было ненамного лучше. Вся деревня Ведново занималась плетением из соснового леса больших корзин, мостин, как их называли, для ношения сена и соломы. На корзины употребляли дрань, которая предварительно распаривалась в печи, из-за чего в избе стоял сильный угар. К тому же вся маленькая избушка была завалена дранью и корзинками. О том, чтобы где-то поесть, нечего было и думать. Нигде и ничем в Веднове не угощали. Уже перед вечером отец выпросил для меня у своего приятеля Терентия Васильевича молока, а сам так и остался голодным. За славление платили здесь исключительно овсом. В зажиточных домах по решету, в бедных -- по маленькой чашке. Отец носил овес в мешке за собой, пока не набирался мешок; затем брал другой. Со всего Веднова мы набрали мешка три-четыре.

     После Веднова я ездил с отцом в другие деревни каждый день, до самого Нового года, славить. Затем, после 1 января, мы с Ваней проводили почти целые дни на улице. Любимым нашим занятием было катание на скабурке. Скабуркой называлась скамейка длиною в аршин. Нижняя доска ее искусственно замораживалась, и, вот, на такой скабурке мы и катались или попеременно возили один другого. Любили мы также ходить по льду реки Кушалки и засорять льдом проруби, в которых женщины полоскали белье, называя это безобразие взятием крепости или города. Бедные женщины, приходя на проруби для полоскания белья и видя прорубь заваленной льдом, с руганью уходили к другой проруби, но и там находили тот же лед. Тогда они шли за мужиками, отцами или детьми, прося их прочистить проруби. Те приходили на речку с большой бранью на учинивших это.

     Вечерами отец сажал меня за обиход, говоря: «Устинушка! Теперь у нас никакого дела нет, давай я поучу тебя пению». И начнет меня учить: «Ну, пой по нотам: ми, ре, ми, фа, соль, фа, ми, ре, ут, ре!» Потом мы пели по тексту: «Все-е-ми-и-и-рную сла-ааву». А то и так было: проснешься утром рано, отец увидит меня и спросит: «Ты уж, Устинушка, проснулся, поди на печку, погрейся! Мать, дай ему поесть молочка!» Мать подает мне на печь в маленькой деревянной чашке молоко. Поевши, отец говорит: «Ну, теперь, Устинушка, я принесу тебе обиход, давай маленько поучимся». Сядем с отцом на печку, засветит он лучину, воткнет ее в стену и начнет учить меня опять сначала по нотам, потом по тексту. Особенно трудно было мне заучить «С нами Бог». По нотам это выходило так: фа, ля, соль, фа, соль, фа, ми, ре, ут, ре, ми, ре, ми, фа, соль... За шесть дней отец научил меня тем не менее многому, так что я уже теперь не боялся пения, пройдя вперед далеко из того, что нужно было изучать.

     Прошли праздники, приближалось время опять ехать в Тверь. Шестого января, вечером, я сходил к своему крестному отцу Судакову прописать на моем отпускном билете надпись о моем поведении. Он написал, что во все время отпуска я вел себя хорошо, в церковь Божию ходил неопустительно. Восьмого января, утром, начала мать снова снаряжать меня в дорогу, опять укладывать разную провизию и при этом спросила меня: «Чай, Устинушка, ехать-то тебе в школу не очень хочется?» Я отвечал ей: «И рад бы, маменька, гусь на свадебку не идти, да за крылышки тащат». -- «Что? Что ты сказал, Устинушка?» -- переспросила мать. Я повторил. «Откуда ты слышал это?» -- «Слышал, маменька!» А, я и в действительности не помню, откуда и от кого первый раз я слышал эту пословицу.

     Окончив сборы, я поехал с отцом в город. Одновременно с нами выехал из села и Арсений Васильевич Николаевский с сыном Ваней. Ехали вместе. По дороге, перед деревнями, выходили из саней, чтобы посмотреть надпись на столбе с названием деревни. И вот перед деревней Холопово мы с Ваней побежали к столбу. Арсений Васильевич закричал нам: «Ну, читайте, какая деревня?» Доска с надписью была припорошена снегом и мы прочитали: деревня Клопово. «Ну, какая же деревня, отвечайте?» Мы отвечали: «Клопово». -- «Ах вы, срамники, неучи, читать не умеете! Чему вас в школе учат? Вот как начну вас кнутом стегать (у него в руках был кнут) по спинам, так будете знать, как надо читать!» -- проговорил он в сердцах. Сконфуженные, мы сели в сани и более не любопытствовали.

    17m - Aug 9, 2023
  • ГЛАВА N° 6

    Жизнь в Твери. Варгазинские калачи. Класс пения. Розги. Очередные ученики. Мой неудачный дебют. Поведение в церкви.


    ГЛАВА ШЕСТАЯ

    По вечерам, придя из класса домой, все квартиранты вместе за одним столом и при одной сальной свече готовили уроки. Выучивши, ужинали, а потом ложились спать -- кто на полатях, кто на печке, а кто и на полу, постлавши войлоки. Утром некоторые вновь просматривали свои уроки, потом спрашивали у хозяйки хлеб, ели его, а часть клали в теку (сумку), чтобы в классе перекусить. Изредка покупали мы у Варгазина на дому так называемый варгазинский калач, известный и до сего времени, стоивший пять копеек ассигнациями или полторы копейки серебром -- небольшого размера, и 10 копеек ассигнациями -- большой калач. Десятикопеечного калача мне хватало на три дня. Положив в теку калачи и хлеб, мы с Ваней отправлялись в школу, повесив теку через плечо. Так каждодневно происходило наше хождение в школу, конечно, исключая праздники и воскресные дни.

     Приближались уроки пения. Сначала нам учитель объяснил и велел заучивать названия нот: ут, ре, ми, фа, соль, ля, высшее фа с перечеркою, потом такты, полутакты, четверть такта, восьмая такта; такт имел четыре маха рукой, полтакта -- два маха, четверть -- один мах, восьмая часть -- половина маха. Далее мы выучили, на какой черточке стоят ноты. За незнание этого наказывали стоянием на коленях на середине класса, около парты, изредка с розгами -- до пяти ударов.

     Когда мы выучили теоретически, нам было задано учиться петь по нотам: ут, ре, ми, фа, соль и т.д. Накануне вечером квартирант Иван Петрович Бутягин, бас семинарского хора, спросил меня: «Устинушка! У вас завтра пение после обеда?» Я ответил грустно: «Пение, Иван Петрович!» -- «Неси обиход! Давай я поучу тебя!» Вероятно, отец мой просил Бутягина об этом. Я принес обиход. Бутягин раскрыл его и, показывая на нотную азбуку, произнес: «Ну, видишь, напечатано “ут”? Пой за мной в один голос: “У-уут”. И своим баском затянул: «У-уут», -- а я своим детским голоском совершенно в другой тон: «У-уут». -- «Нет, не так! Ты возьми пониже... Теперь немного повыше... Всё не так!» Я заплакал, Иван Петрович сказал: «Не плачь. Бог даст, помаленьку привыкнешь! Ну, отдохни немного!» Так Иван Петрович просидел со мной часов до одиннадцати ночи, и я кое-как усвоил пение, но в класс пошел со страхом. Дело, однако же, обошлось благополучно. 

     В следующие классы пения Александр Семенович заставил петь враз всех учеников. Выходило что-то громкое и смешное, так что проезжавшие мимо училища останавливались и с изумлением слушали столь оригинальное пение. Правда, нередко, услышав фальшь, Александр Семенович, рассердившись на кого-нибудь, кричал: «Пошел к порогу! Высечь его!» Провинившийся шел к порогу, раздевался. Очередной ученик или дежурный брал в руку лозу и начинал стегать провинившегося по обнаженной мягкой части тела. При первых ударах провинившийся обыкновенно кричал: «Александр Семенович, простите, не буду, не буду!» Услышав крик в первый раз, я и Ваня вскочили со своих мест на скамейки, чтобы хорошенько рассмотреть экзекуцию, но учитель тотчас заметил нас и закричал грозно: «Вы, новички, что встали, чего не видали! Розги, что ли, захотели? За этим дело не станет!» Конечно, мы сию минуту сели на свои места и дрожали от страха. Потом, опять как-то Александр Семёнович велел одного ученика высечь, но исполнения наказания не последовало, так как провинившийся заявил, что у него болит та часть тела, по которой стегают, что и подтвердил дежурный ученик.

     Здесь кстати сказать об очередных учениках, дежурных, они менялись каждый день по порядку сидения за партой в классе и занимали особое место около двери. В их обязанности входило выглядывать в коридор на стук в дверь и узнавать кто постучал, кого хотят видеть или что-то передать учителю. На их же обязанности было изготовление розги и наказание ею провинившихся, если таковые находились в тот день.

     И вот очередь дошла и до меня. Товарищ объявил, что я завтра очередной. Пришел я домой грустный. Нужно было приготовить розгу и принести в класс, в противном случае секли самого очередного. В огороде у хозяйки я подходящих прутьев не нашел и обратился к ней с просьбой. Она связала мне какой-то пучок из старой метлы. С этим пучком пошел я в училище, держа его под пальто. В классе сел на последней парте у двери, а розгу положил на доску, на которой писались цифры. Ко мне тут же подошли товарищи и стали спрашивать: «Малеин, ты сегодня очередной, лозу-то принес? Покажи!» Я достал пучок, навязанный хозяйкой, и показал товарищам. Они, увидев эти розги, засмеялись и сказали: «Ну, брат Малеин, тебя за такую лозу самого высекут! А сечь-то умеешь?» Я со слезами на глазах ответил: «Нет, не умею!» — «Ну так как же быть?!» Целый день я просидел очередным в большом страхе. Но, благодарение Господу, день прошел благополучно, и в розге надобности не последовало. Вообще, Александр Семенович редко кого наказывал, больше стращал.

     В октябре последовала пересадка нас на новые места. Меня и Ваню посадили на первую парту. Рядом со мною посадили Иосифа Малинина. Малинин, усевшись, начал меня толкать, а я его. Произошел некоторый шум. Увидев это, учитель громко сказал: «Малинин, Малеин! Что вы шумите, как воробьи в вениках! Сидите смирно!» 

     Во все воскресные и праздничные дни нас заставляли ходить в церковь к утрене и обедне (Литургии). Всенощные после 14 сентября не служили нигде, кроме Владимирской церкви, по особому разрешению архиерея. К утрене начинали звонить в четыре часа утра, и надо было приходить к началу службы. За неисполнением этого строго следили особые старшие; они записывали в свой журнал, кто приходил поздно в церковь или кто худо стоял: смеялся, часто оборачивался назад, переходил с места на место и прочее. Журнал свой старшие после воскресенья или праздника подавали инспектору, и он наказывал провинившихся розгами. Так как обедню священник служил не тотчас после утрени, то приходилось уходить из церкви на квартиру и снова идти в церковь по звону к обедне, что было затруднительно, особенно в худую погоду и зимой. Ходили мы к Троицкой церкви, что за Волгой.

     Перед Рождеством Христовым была снова пересадка, и я занял третье место и очень боялся, чтобы меня не посадили на первое место, так как в воображении мне представлялось, что первый ученик должен все знать и отвечать на все вопросы, а потом как-то и удивительно, если кто из начальников спросит учителя, кто первый ученик, а учитель ответит: «Иустин Малеин». Ох, как страшно!

     На последней неделе перед Рождеством Христовым Александр Семенович сказал нам, что 21 декабря нас отпустят домой и чтобы мы через день подали ему билеты для подписи. Потом он стал шутить с нами: «Вот поедете к своим родителям, то-то рады будете, Малеин! Ты кого больше всех любишь?» -- спросил учитель. Я ответил: «Бабушку!» Многие засмеялись. Учитель снова спросил: «Почему бабушку?» -- «Я точно так же люблю и мать, -- ответил я, -- но она меньше со мною бывает, особенно летом, целые дни проводит в поле, а бабушка сидит со мною и всё сказки говорит...»

     А Александр Семенович продолжал: «Наступит Рождество Христово, поедете вы с отцами по приходу славить по всем деревням, а каких, каких деревень у нас нет, с какими названиями! Например, на моей родине, -- расчувствовался он, -- есть деревня Валютино, а на твоей, Малеин, какие есть деревни?» -- «Ведново, Бухолово, Дуловское, Чёрнево. Все они барские, господ Хвостовых, и поголовно все ходят по миру. Спросишь кого из них: «Откуда вы?» Отвечают: «С Чёрнева! Хвостовы!» А в соседних, ближних селах деревни: Ляхово, Страхово, Пастасино, Паквасино и много, много других смешных названий», -- радостно говорю я, предчувствуя скорую встречу с домом.

    9m - Jun 14, 2023
  • ГЛАВА N° 5

    Сборы в Духовное училище. Прощание с родными. Первые впечатления от Твери. Квартира, визиты к ректору и учителю. Первое посещение класса. Урок чистописания. 


    ГЛАВА ПЯТАЯ

     Наступало время отправлять меня в Тверь -- в училище. Я начал скучать, не расставался с сестрой Катей, с ней был постоянно днём. Она меня, вероятно по наставлению отца, утешала, говорила, что в городе я увижу много интересного, там много церквей, большие дома – каменные, двухэтажные, большие реки; в училище будет много товарищей и прочее, и прочее, и что она с радостью поехала бы в город, да её не берут. Я все слушал и не мог сообразить, почему в городе много церквей, какие дома каменные, двухэтажные, так как до этого времени из села Кушалина никуда не выезжал и не имел понятия даже о каменных домах. Отец заказал сапожнику Ермолаю сапоги для меня, самые простые — булочками, как тогда называли, и кожаную сумку (теку) для ношения книг в школу; мать нашила белья, в том числе и несколько штук портков.

     Назначен был день отъезда. Отец накануне отъезда просил священника отца Иоанна Судакова отслужить молебен Спасителю и Божией Матери. После молебна отец Иоанн опять стал говорить мне: «Учись хорошенько, крестник, будешь бакалавром», благословил меня, дал просфору и какую-то серебряную монету. Затем начались приготовления к отъезду. Отец призвал какого-то мужичка, велел ему заколоть овцу, потом просил его поправить телегу, которая чинилась всякий раз перед отъездом в город.

     В самый день отъезда мать напекла сдобных житных лепешек, наварила яиц и баранины, приготовила горшок масла, творогу, сметаны, насыпала в мешок пуда два ржаной муки, меру картофеля и особо завернула в холст часть мяса -- баранины. Потом принесла откуда-то лубочную коробку, в которую и уложила белье и почти всю провизию. Когда все это было приготовлено, отец сказал: «Кажется, теперь, что нужно взять с собой, готово, я пойду запрягать лошадь, » -- сказал он. Затем отец тайком вызвал в сени мать и всех домашних и предупредил: « Никто не смей плакать при прощании, а кто заплачет, того по приезде из города больно побью!» Я не находил нигде места -- то выбегу на улицу и на погост, то сяду к сестре Кате и все смотрю на нее, то подбегу к матери или бабушке и спрашиваю их: «Скоро ли поедем?»

     Отец запряг лошадь в телегу, поставил перед окном, наложил в телегу сена и овса в мешок. Потом вдвоем с матерью вынесли коробку и все, что было приготовлено, и уложили в телегу. Затем мать сказала: «Ну вот, дитятко Устинушка, теперь ты совсем готов, прощайся со всеми нами, учись в школе хорошенько, не горюй, отец будет к тебе приезжать!» Отец велел всему семейству присесть на долгую лавку. Присели. «Теперь встаньте, -- сказал он, -- помолимся Богу, чтобы Он, Царь Небесный, послал нам благополучный путь, а Устинушке здоровья и успеха в науках». Помолившись, отец сказал: «А теперь, Устинушка, прощайся со всеми нами». Я подошел к отцу, он перекрестил меня, поцеловал и промолвил, увидев, что я плачу: «Не плачь, Устинушка, Бог даст тебе хорошую память, ты будешь учиться прилежно, учителя тебя полюбят.   Я к тебе буду приезжать, а на Рождество Христово тебя отпустят на две недели, поедешь со мною по приходу славить Христа. Я за тобою приеду пораньше, как отпустят».

     Потом я подошел к маменьке, она также перекрестила меня, поцеловала и сказала: «Будь здоров, Устинушка, живи посмирнее, старайся учиться хорошенько, а мы с отцом будем о тебе молиться». Далее я прощался с бабушкой, теткой Анной Матвеевной и после всех с сестрой Катей. Все, согласно наказу отца, старались быть веселыми и скрывали свое грустное настроение, всячески утешали меня, и все вышли за мной из избы. Мать усадила меня в телегу, отец сел впереди, и мы отправились в город Тверь, отстоящий от села Кушалина в тридцати двух верстах. Вместе с нами выехал пономарь Арсений Васильевич со своим сыном, незабвенным другом моим Ваней Николаевским.

     По дороге все занимало нас: и поля, и леса, и деревни. Перед каждой деревней мы слезали с телеги, спрашивали своих отцов название ее, далеко ли до города, кто живет в деревне и прочее. Ехали мы довольно долго, так как лошади у наших отцов были не особенно рысисты. Наконец показался город. Ваня закричал мне: «Устинушка! Я вижу город!» Я в ответ закричал: «И я вижу!» Вот, въехали в Тверь по Большой Бежецкой улице. Я закричал: «Ваня! Я вижу каменный дом, вот, и другой!» Отцы наши сказали: «Это пригород, а город-то дальше». 

     Но неприветливо встретили нас жители города, торговцы Затверецкой части, известной и до сего времени под именем Азия, -- народ вообще довольно грубый. Один торговец, при проезде нашем, закричал: «Христовы жеребчики! Христовы жеребчики! Иго-го-го! Иго-го-го! Иго-го-го!» Другой торговец, вышедши из своей лавки на середину улицы и повернувшись лицом к первому торговцу, громко закричал: «Что насмехаешься над ними?» -- и при этом снял свою фуражку и, махая ею по воздуху, все время, пока мы проезжали мимо них, выкрикивал: «Это все наши будущие архиереи! Будущим архиереям наше нижайшее! Будущим архиереям наше нижайшее!» Мы отъехали далеконько, а он продолжал всё кричать. Но это уже мало нас занимало.

     Чем дальше мы ехали по городу, тем больше росло наше любопытство и удивление при виде многих церквей, реки Волги, набережной улицы и построенных на ней сплошных каменных двухэтажных домов; мы не переставали спрашивать своих родителей обо всем виденном, так что они не успевали нам отвечать. Вот подъехали к Тверецкому мосту; у моста стояли барки с хлебом, мы засмотрелись на эти суда. Переехав мост, отцы указали нам на Отроч монастырь, стоящий с левой стороны, и мы поехали прямо от моста по Верховкой улице. Отъехав немного, мы увидели на той же левой стороне одноэтажное каменное здание; родители наши поспешили объяснить, что это и есть училище, куда мы будем ходить. Что-то грустное и страшное почувствовал я! Здание было невысокое, расположенное в одну линию, окрашенное желтой краской, уже довольно выцветшей; окна большие, со старыми рамами и стеклами, крыша тесовая, старая. Вообще здание было непривлекательное. Проехав вдоль училища, мы повернули направо к Троицкой церкви и, миновав ограду церковную, поехали по Первой Троицкой улице, где во втором квартале стоял довольно старый одноэтажный деревянный дом вдовы-мещанки Анны Григорьевны Пироговой, у которой мы и остановились.

     В доме мы увидели своих земляков -- детей второго дьячка из нашего села Петра и Леонида Садиковых и еще трех неизвестных квартирантов. Мы поздоровались со всеми. Затем из чулана вышла к нам хозяйка, пожилая уже женщина. Отцы обратились к ней с просьбой пустить нас к себе на квартиру. Она отвечала, что у нее тесненько, но делать нечего, если наши землячки согласны потесниться. Конечно, с Садиковыми родители наши переговорили заранее; ребята изъявили согласие и мы остались. Хозяйка продолжала: «Вероятно, вам, Михаил Иванович, и вам, Арсений Васильевич, известны условия, при каких я содержу квартирантов. Цена за квартиру в год двадцать рублей ассигнациями, харчи ваши, мой приварок -- капуста, лук, иногда квас, печение хлебов и приготовление обедов из ваших продуктов и ужинов; моя обязанность также и стирка белья. Баня через десять дней». Отцы наши на все согласились и только просили хозяйку не оставить нас, а в бане и помыть. При этом отец в чулане что-то дал хозяйке -- то ли холст, то ли полотенце.

     В этот день мы никуда не ходили, так как устали от дороги. На другой день отец повел меня к ректору Духовного училища. Ректором был кафедрального собора протоиерей, магистр богословия Иоанн Яковлевич Ловягин, живший около собора в казенном доме; поэтому мне с отцом пришлось идти довольно далеко от Троицкой улицы в городскую часть к собору. Вот увидел я Волгу, пошли с отцом по мосту. Меня поразила своею широтою Волга и самый мост, далее увидел я лавки и дома большие, каменные; все смотрел я с любопытством и все спрашивал у отца, что это за дома, что за лавки. А когда начали приближаться к собору, я с изумлением смотрел на величественный храм, на большие главы его и на колоссальную колокольню, пришел в ужас и говорю отцу: «Тятенька, тятенька, я боюсь идти!»

     Отец всячески ободрял меня, и таким образом мы дошли до дома, где жил отец ректор. С черного хода, по узкой лестнице, мы вошли в кухню верхнего этажа и просили прислугу доложить о нас отцу ректору. Через несколько минут прислуга привела нас в комнату ректора, по-видимому, в кабинет, где лежало несколько книг. Едва мы стали около двери, вошел к нам сам хозяин. Это был довольно высокий человек, толстый, рыжий. Увидев его, отец поклонился земно, подошёл под благословение. Отец ректор спросил его: «Что скажешь, отец?» -- «С просьбою к Вам, отец ректор, примите сынка вот этого (я стоял, дрожа от страха) в училище», -- ответил мой родитель. «Который ему год?» -- «Восемь лет исполнилось; с двадцать первого мая пошёл девятый». -- «Надо подать заявление!» -- сказал ректор. Тут отец мой подал прошение. Ректор, прочитав прошение, спросил, привита ли мне оспа, и, получив утвердительный ответ, продолжал спрашивать отца, научил ли он меня читать и писать. Отец отвечал, что я часто читал в селе в церкви часы. Туг ректор взял со стола маленький служебник, открыл его и, указав пальцем на страницу, велел мне читать. Я начал скороговоркой: «Велий еси Господи и чудны дела Твоя, и не едино же слово...» Ректор прервал меня словами: «Читай реже!» Я испугался, слезы брызнули из глаз, и начал читать, запинаясь: «Ве -лий еси Господи и чуд-ны дела Тво-я». Ректор, увидя мое смущение, сказал: «Ну, довольно, довольно!»

     Затем, обращаясь к отцу, он спросил его: «А петь не учил ты своего сынка?» Отец, ударив себя рукою по боку, сказал: «Виноват, отец ректор, петь-то не учил!» -- «Жаль, что не учил, пение-то трудно им дается, -- сказал отец ректор, а потом спросил: -- Отец, а обиход-то церковный купил?» -- «Нет, не купил, да я не знаю, какой нужно покупать», -- отвечал родитель мой. Тогда отец ректор сказал, что у него есть продажные обиходы: он взял их на комиссию по одному рублю за экземпляр и за комиссию по пять копеек с обихода, только по пять копеек. Отец удивился дешевизне, достал свою кожаную мошну, вынул оттуда один рубль и пять копеек серебром и вручил отцу ректору. Ректор принес обиход, озаглавленный: «Обиход нотного пения церковного на цефаутном ключе» и передал отцу, сказав: «Ну, теперь ступайте к учителю первого класса Александру Семеновичу Быкову, и ты, отец, передай ему, что был у меня с сыном и что я принял твоего сына в первый класс». Затем, погладив меня по голове, добавил: «А тебе, птенец, желаю хорошенько учиться и вести себя смирно, чтобы отец твой радовался, видя твое хорошее ученье и поведение. Ну, с Богом!»

     В тот же день пошли мы с отцом к учителю Александру Семеновичу Быкову. Это был простодушный человек, тогда холостой (впоследствии он стал священником и протоиереем Троицкой церкви), словоохотливый. Он встретил нас любезно, отец мой рассказал, как принял нас отец ректор. Александр Семенович сказал мне, чтобы завтра я приходил в класс. Отец просил его не оставить меня своим вниманием, на что тот отвечал ему: «Если ваш сын будет хорошо учиться и меньше шалить, все будет хорошо, ведь и нам, учителям, приятно видеть и иметь хороших учеников», -- а обращаясь ко мне, Александр Семенович добавил: «Слышишь, Малеин, что я говорю? Старайся, учись прилежнее, отцу будет приятно получать хорошие отзывы о тебе, а выучившись, сам будешь учителем, или священником, или чиновником-барином; а ученому везде открыта дорога, так ли я говорю, отец?» -- «Истинно так, истинно так, Александр Семенович!» — отвечал мой родитель, кланяясь ему. «Ну, теперь ступайте с Богом, а завтра к восьми утра приходи, Малеин, в школу. Какой он у тебя маленький, отец!» -- заключил учитель.

     Родители наши остались еще на ночь с нами, чтобы утром проводить нас в школу. Лег я с отцом вместе на полу, на войлоке, привезённом из дому, но спал плохо, часто просыпался, все думая, что утром надо идти в училище. Вставши довольно рано, мы смотрели на квартирантов, как они собирались, укладывая в сумку свои книги. Когда все ушли, отправились и мы со своими родителями в училище. 

     Пришли мы в класс, когда уже начались занятия. Вызвав Александра Семёновича в коридор, родители наши повторили просьбу о принятии меня и Вани Николаевского в число учеников первого класса. Учитель сказал родителям: «Вы ступайте домой, а ты, Малеин, и ты, Николаевский, войдите со мною в класс. — И, отворив дверь, бросил: — Ну, идите!» Вошедши в класс, мы остановились около двери. Все ученики при входе учителя встали и шепотом говорили: «Новички, новички». Александр Семенович сказал: «Вот к вам еще прибыли два новичка». И, указав на последнюю парту, прибавил: «Ну вот, пока сядьте сюда».

     Усевшись за партою на скамье, мы с любопытством и страхом осматривали своих товарищей. Парта была изрезана ножичком. На моем месте была вырезана буква «А», а на месте Вани «Б». Увидев это Ваня шепнул мне: «Устинушка, на твоем месте вырезан «аз», а на моем «буки». Значит, твое первое место, а мое -- второе. Давай пересядем, уступи мне твое место и сядь на мое». Я согласился и стал пересаживаться. Учитель заметил это и закричал на нас: «Эй, вы, новички, что там делаете, что вам не сидится смирно, смотрите, у меня есть розга, она вас живо усмирит!» Слово «розга» произвело на нас магическое действие. Мы замерли как неживые: Ваня на моем месте, а я -- на его. С того времени Ваня во всем стоял впереди меня.

     Занятия в классе начинались с восьми часов утра и продолжались до двенадцати. В двенадцать нас отпускали на обед до двух пополудни. С двух часов занятия опять возобновлялись до четырех и затем вовсе прекращались в тот же день. Послеобеденные занятия три дня отводились для чистописания, а два -- вторник и пятница -- для пения; в субботу занятий после обеда не было. Просидев в классе до обеда, мы пришли на квартиру. Здесь отцы наши, расспросив нас за столом, как мы сидели в классе, объявили, что после двух часов им надо ехать домой. Мы упросили их, что они вызовут нас из класса проститься.

     После того как хозяйка убрала стол, Леонтий Садиков, учившийся уже в четвёртом классе, сшил нам по тетрадке, налинеял по две строчки, очинил два гусиных пера, и мы, вложив тетрадки в кожаные сумки, отправились в класс. «Теперь садитесь, -- сказал учитель,-- возьмите свои тетрадки и пишите на них с прописей что угодно, в две строчки, по одной странице. Да только хорошенько -- и тетрадей не марать, а кто будет худо писать или тетрадь марать, того буду сечь». Только мы расположились с Ваней писать, как очередной ученик (о роли их я расскажу потом), услышав стук в дверь, вышел в коридор и, вошедши тотчас назад, заявил учителю, что Малеина и Николаевского спрашивают. Александр Семенович сказал: «Пусть идут!». Мы вышли из класса и в коридоре увидели своих родителей. Они сказали, что зашли проститься; мы горько заплакали. Потом отцы просили нас, чтобы мы не тосковали и не плакали, а старались хорошенько учиться и что они опять скоро приедут в гости.

     Простившись с родителями, мы поплелись в класс и не могли удержать слез, которые, за неимением платков, утирали рукавами. Увидев это, учитель сказал: «Николаевский, Малеин! Вы что это глаза трете рукавами?» -- «Глаза засорили, Александр Семенович!» -- нашелся Ваня. «Как это случилось? Враз оба засорили глаза! Посмотрите-ка кто-нибудь на улицу, не едут ли их отцы?» Очередной, или дежурный, ученик с готовностью доложил, что сию минуту мимо училища проехали двое причетников. «Ну, так я и знал, -- бодро произнес учитель. -- Вот чем засорили глаза Николаевский и Малеин! Смотрите! У меня есть розга, которая живо протрет вам глаза!» Слово «розга» опять возымело действие и мы принялись за чистописание вместе со всеми, забыв о своем огорчении.

     Александр Семенович сидел за столом и чинил перья. Все писали гусиными перьями, и только скрип их был слышен по всему классу. Перьев перед учителем лежал целый ворох, и постоянно к нему подходили ученики поменять перо. Вдруг раздался по всему классу возглас: «Асеклянда Семеновиц, пело не везет!» -- «Что, что, кто там кричит?» -- строго спросил учитель. Несколько учеников отвечают: «Иван Введенский!» -- «Введенский! Давай сюда свое перо, я поправлю его, авось либо повезет», -- говорит Александр Семенович, смеясь. Картавивший так потешно ученик Ваня Введенский был сыном священника села Козлова Вышневолоцкого уезда. Все жители Козловского прихода были карелы, а отец Введенский перевел на карельский язык Евангелие от Матфея, отчего получил известность. По окончании уроков по чистописанию все ученики сдали свои тетради Александру Семеновичу, который унес их домой для проверки. Через несколько дней некоторые ученики за плохое писание были наказаны стоянием на коленях около парты. На моей тетради, к великой моей радости, учитель написал: «Видно старание».

    20m - May 19, 2023
  • ГЛАВА N° 4

    Обучение грамоте. Слоги двойные и тройные. Слова под титлами. Часослов и Псалтирь. Обучение письму. Хождение в церковь. Твердое усвоение славянского языка.


    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

     На седьмом году отец начал учить меня грамоте вместе с сестрою Катей. Предварительно в один из воскресных дней отец взял меня и сестру в церковь, где по окончании обедни священник отец Иоанн Судаков, мой крестный отец, по просьбе родителя моего отслужил молебен Пресвятой Богородице. По окончании молебна отец Иоанн дал мне просфору и сказал: «Учись, крестник, хорошенько, будь бакалавром!» Значения этого слова я не понимал. Спросил отца, и он мог только сказать, что это самый лучший ученик в академии. На другой день отец сказал: «Ну, детушки, давайте помолимся Господу Богу, чтобы Он дал вам разум и понятие в учении. Молись, мать, и ты». Помолившись, отец велел нам сесть за стол, принес церковную азбуку, имевшую заглавие «Начальное учение человекам, хотящим учиться книгам Божественного Писания».

     Указав на буквы славянские, отец объяснил мне и Кате, что из этих слов составляются все книги. Не вполне уразумел я это. Далее отец дал нам в руки указки, сделанные из лучины, и, открыв азбуку, сказал: «Ну, говорите за мной: “аз”», - показывая при этом моею указкой на первую букву. Я и Катя бессмысленно повторили: «Аз». Указывая на вторую букву, отец сказал: «Говорите за мною: “буки”», - мы повторили: «Буки», - вновь ничего не понимая. Отец продолжал: «Говорите: “веди”», -- указывая нам при этом на третью букву, мы повторили: «Веди». Далее отец, показывая четвертую букву, сказал: «Это глаголь, говорите со мной: “глаголь”», - мы повторили. Тогда отец сказал: «Ну, на первый раз довольно. Начнем сначала; повторяйте за мной: “Аз, буки, веди, глаголь”. Вот и выучите сегодня эти буквы. Завтра пойдем дальше». На другой день, усадив нас за стол, отец спросил, не забыли ли мы вчерашние буквы. «Повторите». Мы повторили. Тогда отец сказал: «Теперь я вам буду показывать далее» -- и показал нам еще несколько букв.

     В течение восьми-десяти дней мы заучили все буквы и приступили к изучению слогов, сначала двойных (двухбуквенных), выговаривая: «Буки, аз ба-ба; веди, аз ва-ва; глаголь, аз га-га; добро, аз да-да» и т.д. Потом изучали тройные слоги таким образом: «Буки, арцы, аз ра-бра; веди, арцы, аз ра-вра; глаголь, арцы, аз, ра-гра; добро, арцы, аз ра- дра» и так далее. Изучив тройные слоги, отец сказал, что теперь нам надо выучить слова под титлами, что довольно мудрёно, и начал показывать и объяснять титла на букве в словах: «Аз: Ангел, Ангельский, Архангел, Апостол, Апостольский. Буки: Бог, Божество, Богородица, блажен, благословен, благодать. Веди: Владыка, Владычица, владычество, воскресение». И так далее по порядку букв. На изучение слов под титлами действительно было употреблено много времени, и необходима была большая память, чтобы запомнить и изучить такие слова. В заключение пришлось еще ознакомиться со знаками надстрочными и строчными. Название этих знаков меня много смешило, и хотя отец говорил, что эти знаки можно и не учить, тем не менее я постарался выучить их. Окончив и изучив всю эту азбучную премудрость, мы с Катей начали читать помещённые в азбуке утренние и вечерние молитвы, затем сокращенный катехизис, составленный простым, понятным слогом, кратко и ясно. В той же азбуке помещены были гражданским шрифтом (или печатью, как тогда называли) священные изречения, начинающиеся словами: «Буди благочестив, уповай на Бога и люби Его всем сердцем».

     После азбуки отец дал нам для изучения Часослов. Потом он привез нам из города Кашина от своего брата другой Часослов, с киноварью. И тут вышло большое недоумение: кому дать новый Часовник -- мне или Кате. Очень хотелось обоим иметь новый Часовник. Я просил Часовник себе, Катя -- себе, оба плакали. Наконец мать и отец стали просить меня, чтобы я уступил Часовник Кате, так как она бережливее и аккуратнее меня. После усиленной общей просьбы я не без гордости в сердце отдал Часовник Кате, очень обрадовавшейся. 

     Для дальнейшего образования необходимо было изучение и Псалтири. В одно утро отец принес Псалтирь и сказал нам: «Помолитесь Богу, детушки, с сегодняшнего дня вы будете учить Псалтирь». После молитвы мы сели за стол. Отец, открыв Псалтирь, показал нам на первой странице изображение святого царя Давида с пером в руках и сказал: «Это святой царь Давид, он сам и написал Псалтирь, перекреститесь и поцелуйте его». Я очень удивился, что царь Давид мог написать такую большую Псалтирь. Мы поцеловали изображение святого царя Давида. Отец сказал: «Теперь читайте первый псалом». Мы перекрестились и начали читать: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на пути грешных не ста и на седалище губителей не седе» и т.д. Прочитали весь псалом два раза. Отец сказал: «Ну, довольно на первый раз, перекреститесь, закройте Псалтирь и садитесь есть горячий картофель». С этого дня мы каждый день учили Псалтирь. Сестра Катя лучше меня училась и больше старалась, но на нее обращали меньше внимания. Отец и мать говорили:: «Тебе, Катя, не в школу идти...»

     Кроме умения читать, для поступления в училище необходимо было научиться несколько и писать. Отец боялся меня учить писать, говоря, что у него почерк старинный, но делать было нечего: кроме него, некого было просить. Сшил мне отец тетрадь из синей бумаги, очинил гусиное перо и заставил писать наклонные палки, потом малые буквы: «п», «б», «в» и т.д.; через некоторое время принёс пропись и велел писать складки.

    Первый складок был: «Америка очень богата серебром».

    Второй складок: «Трудности преодолевают прилежанием».

    Третий складок: «Прилежание и раченье доставляют нам пользу и великую славу».

    Все это я и писал в своей тетради. Сестра Катя писала реже меня, так как ее отвлекали на другие, женские работы.

     Во все воскресные и праздничные дни заставляли меня ходить в церковь к утрене и обедне, и я ходил и становился на правый клирос к своему отцу. Перед уходом в церковь я всегда просил у отца денег подать на блюдо, но отец был так беден, что нередко у него не было ни гроша. Чтобы скрыть это от меня, он говаривал: «Я подам и за тебя, Устинушка, а ты ступай так». И я, не зная истинной причины, уходил в церковь недовольный отказом.

     Со мной вместе становился и незабвенный друг мой Ваня Николаевский. Становились на клирос некоторые крестьяне и пели вместе с причетниками. После каждой обедни большой любитель пения отставной военный писарь Антон Кузьмич, имевший хороший бас, давал нам с Ваней, хотя мы еще и не умели петь, по грошу, а в двунадесятые праздники по копейке серебром. На эти деньги мы с Ваней в летнее время покупали в тот же день бабки. На грош нам давали десять пар, и мы тут же проигрывали их продававшим бабки крестьянским ребятишкам. Зимою играли с сестрами: я с Катей, Ваня с Надей. Была у нас подруга -- дочь священника села Градницы Павла, рано оставшаяся сиротой. Ее мы очень любили, но, поссорившись, дразнили: «Павка, желтая купавка», на что она очень обижалась. Но все остальное время было связано с книгою, с церковью, со службой в церкви.

     Особенно любил я быть в церкви за утреней в Вербное воскресенье и на Пасху. Раз произошел такой случай: в Вербное воскресенье мать из сожаления не разбудила меня к утрени, и я проснулся, когда утреня кончилась и зазвонили к ранней обедне. Я начал плакать и не хотел ничем утешиться. Тогда отец сказал мне: «Устинушка! Утешься, вот звонят к ранней обедне, пойдем в церковь со мною на клирос с вербою и свечкою». Я ответил отцу, что за обедней не стоят с вербою, но отец сказал: «За ранней обедней можно». И вот я пошел в церковь, встал с отцом на клирос с вербою в руках. Отец засветил мне свечку и дал в руки, говоря: «Вот тебе верба и свечка, держи в руках и молись». Не прошло и пяти минут, как с левого клироса пришёл пономарь Иван Дмитриевич и, бесцеремонно задув мою свечку и взяв из моей руки и вербу и свечку, пробурчал: «Теперь не стоят с вербой, на то была заутреня, а ты, верно, проспал ее. Дожидайся следующего года». Трудно описать то огорчение и печаль, какие принесли мне эти слова. Слезы брызнули из глаз. Отец, укоризненно посмотрев на пономаря, сказал с сожалением: «Ну, что тебе за охота, Иван Дмитриевич, раздражать ребёнка». Мне же отец ничего не сказал. Всю обедню я простоял печальный и мало молился Богу, а придя домой, все пересказал матери и опять долго плакал.

     Когда я стал порядочно читать Псалтирь, отец заставлял меня на клиросе читать псалмы, установленные для Часов перед Литургией, а после обедни приводил с собою в алтарь, где служивший священник, мой крестный отец Иван Судаков, давал мне половину просфоры, а иногда и цельную, говоря: «Старайся, крестник, учись хорошенько». А отец при этом добавлял: «Целуй скорее руку у отца крестного!» Получив просфору, я бежал домой с радостью и, как только входил в избу, кричал: «Маменька, маменька! Крестный дал мне целую просфору, вот она!» Мать отвечала: «Ну вот, дитятко, и слава Богу! Что же ты, читал часы?» -- «Читал, читал, маменька», -- отвечал я.

     Изучением чтения по славянской печати и русской гражданской и писанием по двум линейкам закончилось мое домашнее образование. Об арифметике и грамматике я не имел и понятия, но твердо изучил и усвоил славянский язык.   

    12m - Mar 24, 2023
  • ГЛАВА N° 3

    Новая изба. Зимнее освещение. Спички. Определение времени по петухам. Поимки вора. Парение в печи. Простая крестьянская пища. Стеснения в Великий пост. Говельщики. Кросна. Мой друг детства Иван Николаевский. Лакомство глиной.


    ГЛАВА ТРЕТЬЯ

    Изба наша была не более восьми аршин длиною и шириною; в ней устроили полати и сделали из глины простую большую печь. Окон было три, рамы были, простецкие. Зимою стекла во всю раму покрывались льдом не менее вершка, а к низу и много более, так что ничего не было видно, что делается на улице, да и солнце-то было едва видно. На ночь окна закрывались ставнями, неплотно приделанными к рамам, но все-таки лед сильно оттаивал и с окон текли ручьи на пол. Любимым занятием моим было сесть около окна, откалывать ножиком лед и лизать его, как леденец, за что, впрочем, всегда меня бранили. 

     По стенам с двух сторон были лавки: одна длинная, две короткие. От печи до передней стены была устроена перегородка, и место это называлось чуланом. Около перегородки, с наружной стороны, стояла скамейка; в переднем углу божница с иконами и простой белый стол. Вот и все убранство нашего дома. Изба была холодная; пол одинарный, со щелями; только и житья было на печке да на полатях. Лежишь, лежишь зимой на печке, вспотеешь и начнешь по брусу, на котором держались полати, перебираться на полати. Они были устроены почти в уровень с печкой на расстоянии чуть более аршина от нее и до самой стены. На полати в большие холода забиралась и вся семья. Отец и мать, когда видели меня перебирающимся по брусу на полати, всегда со страхом кричали: «Устинушка, осторожнее, не упади!» Бог миловал -- не падал.

     Для освещения употреблялась исключительно лучина — сосновая и березовая. Сосновая лучина давала много копоти и дыма, а от березовой хотя свет был и ярче, чем от сосновой, но дым более едкий. У передней стены, около лавки, между окон, ставился светец: толстый кол, в который сверху втыкался железный прут, разветвлённый на три или четыре конца, а по сторонам две скобки с отверстиями; в прут и скобки вставлялась зажженная лучина. Под светцом ставилась лохань с водою, куда падали уголья. Изготовление лучины лежало на обязанности отца и производилось каждодневно довольно продолжительное время, с большим стуком. В его же обязанность входило и наблюдать за светцом -- зажигать лучину и смотреть, чтобы она не упала, а бабка, мать, тетка моя и сестры сидели за прялками, гребнями и пряли.

     Огонь добывал также отец огнивом и кремнем. Сжигали тряпки, и из них получался трут -- истлевшая тряпка. От удара кремнем по огниву высекались искры. Они попадали на трут и разгорались. В тлеющий трут втыкали самодельную спичку. Спички изготавливались в каждом доме. Сначала изготавливали тоненькие, длиною вершка два с половиной лучинки, потом разогревали на огне горючую серу и в нее обмакивали лучинки. Этим производством также большей частью занимался отец. Бывало, мать говорила ему: «Михаил Иванович! Нет ни одной спички. Насерь спичек!» Появление в продаже спичек очень обрадовало отца. Он говорил: «Вот хорошая выдумка! Для всех хорошо, теперь и ворам житье -- чиркнул спичку, везде осмотри и делай что хочешь!» 

     Часов у нас не было. Время определялось по пению петухов. Первое пение петуха считалось в полночь; второе — около двух часов пополуночи, третье -- около трех часов, затем следовало довольно частое пение петухов, что означало приближение света. Отец обыкновенно вставал раньше всех и начинал будить мать, свояченицу: «Вставайте! Петухи часто-часто поют, скоро свет!» Если никто не вставал, отец повторял: «Мать, Марья, Анна, Ольга, Катя, Федосья Яковлевна, вставайте все, петухи блажью поют! Совсем свет!» 

     «Мать, затопляй печку да испеки Устинушке блиночков, давно не пекла!» -- говорит отец в расчете на меня. «Ладно, ладно, испеку, Михаил Иванович, не беспокойся!» — отвечала мать. Услышав такой разговор, и я встаю с полатей и бегу к матери; печка уже начинает топиться. «Маменька, маменька! Посади меня на шесточек (около самого устья печи с правой или левой стороны) и испеки блиночек!» Мать берет меня, сажает на шесток, и я, поджавши ноги, сижу и с нетерпением жду, когда маменька нальет на сковородку блинный раствор; вот -- налила... «Маменька, скоро ли?! Скоро ли поспеет?» -- «Сию минуту, дитятко!» Вот, поспел блин! Мать снимает его со сковородки и кладет на единственную уцелевшую от пожара оловянную тарелку, поставленную мне на колени, мажет блин гусиным салом, и я ем. Сколько было радости сидеть на шестке, видеть, как пекутся блины, и есть! Трудно описать! Поевши блинов, опять отправляюсь на печь, с печи -- на полати...

     Отец очень любил гусей и постоянно их разводил. «Люблю, -- говаривал, -- гусей, они хорошие сторожа и красивая птица. Выйдешь ночью на двор, кашлянешь, а они все закричат: га-га-га -- сердце радуется!..» И действительно, гуси доказали отцу, что они хорошие сторожа. Они помогли ему изловить вора. Дело было так. 13 сентября, года не упомню, отец услышал после полуночи на дворе громкий крик гусей. Выбежав моментально во двор с зажженной лучиной, он увидел бегающих по двору в каком-то беспокойстве овец. Гуси продолжали кричать. Осмотрев двор, отец увидел, что задние ворота отворены; на сеннике было развешано для сушки белье, его не оказалось, не хватало также и одной овцы. Тогда отец, вернувшись в избу, разбудил всех и сказал: «У нас неладно! Воры были». Обращаясь к матери, отец прибавил: «Пойдем, мать, ловить вора, сряжайся, а я пока схожу к пономарю Арсению Васильевичу и попрошу его отправить заутреню вместо меня». (14/28 сентября -- праздник Воздвижения Честного Креста Господня.) Упросив пономаря отправить службу, отец опять пришел звать маменьку пойти ловить вора и, как она ни отказывалась, настоял на своем, и они отправились по направлению к деревне Бухолово по единственной дороге, идущей от избы. Было темно и холодно, но отца это не смущало, несмотря на ворчание матери, что ей холодно и напрасно они идут. Отошедши от дома около версты, они подошли к кустарнику, растущему при дороге в низине. Местные жители знали это болотце и объезжали его. А здесь отец и мать услышали, что кто-то в болоте кричит на лошадей: «Ну, ну!»

     Подойдя ближе на крик, они едва разглядели, что в болоте стоят три лошади, запряжённые в большую телегу, в телеге большая поклажа и что-то как будто шевелится, а за вожжами сидит человек, кричит на лошадей и бьет их кнутом. Отец прошептал матери: «Это непременно и есть самый вор, близко подходить к нему нельзя, убьет. Ты иди домой, а я побегу в деревню Бухолово и позову народ помочь мне». Мать возвратилась домой, а отец побежал в деревню, стоявшую в версте от низины. Вбежав в деревню, отец начал стучать в окна к некоторым крестьянам и кричал: «Вор едет, помогите поймать вора!» Несколько человек выбежали на улицу. Разглядев отца, они спрашивали: «Что случилось, Михаил Иванович?» - «Вор, вор меня обокрал, едет сюда». Не успел отец сказать это, как в деревню вкатила тройка лошадей и быстро помчалась по улице; отец с людьми погнались за ней, но догнать не смогли. Около Бухолова протекала Кушалка, а на другом берегу располагалась деревня Русиново, из которой дорога шла в Тверь. Через речку выше Бухолова был мост, а ниже -- клади для пешеходов.

     Когда тройка покатила на мост, отец с людьми побежали в другую сторону, к кладям и, пробежав по ним в Русиново, встретили вора у ворот в поле. Ворота были затворены; вор, на что и рассчитывали поимщики, спрыгнув с телеги, начал отворять ворота, спрашивая при этом подоспевший к нему на-род: «Где дорога в Тверь?» Народ отвечал: «Дорога здесь, а это что у тебя в телеге за овца, что за белье, а эти вещи?» -- и, обращаясь к отцу, сказали: «Да у него, Михаил Иванович, очень много в телеге вещей». Услышав шум, подбежали к телеге и русиновские крестьяне. Недолго думая, они схвати-ли вора и начали его бить, но отец удержал их, говоря: «Братцы, бить нельзя — большой грех, да и перед судом отвечать будете!» Тогда бухоловские мужики, человека четыре, предложили отцу: «Садись, Михаил Иванович, поедем, а вор может и добежать до села». С этими словами они привязали его к оглобле и поехали, и как ни просил отец посадить вора в телегу, они его не послушали. У нашей избы крестьяне связали вора и ввели в дом. Мы все страшно испугались при виде вора. Вор попросил пустить его на печку погреться. Отец сказал: «Ступай, погрейся!» Вор лег на печку, а мужики пошли отпрягать лошадей и выбирать вещи из телеги. И чего, чего не было в ней: тут были хомуты, шлеи, седёлки, уздечки, белье, овца, украденная у нас, масло коровье, мясо, коробка, холст и прочее. 

     В церкви в это время происходила служба -- утреня по случаю праздника Воздвижения Креста Господня. Кто-то пришел в церковь и шепнул кому-то на ухо: «Михаил Иванович поймал вора, который теперь лежит на печке у Михаила Ивановича». Этот шепотом передал другому, тот передал третьему, третий -- четвертому. Всякий, кто узнавал о таком событии, поспешно выходил из церкви и направлялся к нашей избе. Скоро в церкви остались единицы, а к концу утрени и почти никого. Зато в нашей избе вскоре повернуться нельзя было. Народ набился и в избу, и в сени, и во двор, обломили нам крыльцо. Удивительно, как еще пол не обломился в избе от такого наплыва народа. Те, кто оставался на улице, подставляли под ноги чурки и лезли в окна, хватаясь на наличники, которые и оборвали вместе со ставнями. Так велико было у всех желание увидеть вора. Отца замучили вопросами: «Да как это ты, Михаил Иванович, изловил вора? Медаль тебе надо дать за поимку вора и за труды!» Отец отвечал: «Праздник Господень попутал его. Моя овца довела молодца до конца!» Бабы, не могшие видеть вора, ужасно теснились и спрашивали одна у другой: «Где вор-то, укажи?» -- «Разве не видишь, вот и он, на пецы-то лежит!» -- «Где, где?» -- «Да вона!» -- «А-a, топерича вижу. Да и он такой же целовек!» -- «А, ты что думала?» 

     После любопытных начали приходить люди, потерпевшие от вора, спрашивая и отыскивая свои вещи. Явился один причетник, везший сына в семинарию из Бежецкого уезда. У него вор украл лошадь и всю провизию, которую бедный причетник вез своему сыну: мясо, масло, сметану, творог, муку, а также и коробку, наполненную латинскими склонениями и греческими спряжениями. Лошадь и все свои вещи причетник получил в целости и очень благодарил отца. Явились хозяева и других лошадей и разного имущества и также получили все сполна, благодаря отца.

     Наконец разошлись все. Вор, оставшись один, попросил отца развязать его -- выпустить по нужде во двор. Отец отпустил его и спустя какое-то время вспомнил, что вор что-то долго не возвращается. Выскочил отец во двор и увидел, что вор уже отвязывает верёвочку у калитки на улицу. Отец закричал: «Ты что тут делаешь, а? Нехорошо, нехорошо. Вернись обратно, а то я сейчас закричу караул, явятся мужики, тебя свяжут, а прежде жестоко побьют».

    Вор послушался, вернулся назад, но стал кланяться и просить: «Отпусти меня, Михаил Иванович, вот тебе два золотых». Отец на него: «Что ты, что ты говоришь неладно, разве можно?» Вор настаивал: «Возьми три, четыре золотых, только отпусти!» Отец ему: «Христос с тобой! Ни за какие сокровища не соглашусь отпустить!» Так как отцу нужно было идти к обедне, он попросил на это время прислать караульных. Старшина прислал двоих. После обедни отец напоил и накормил вора и сказал: «Ну, прости меня, не сердись, не я виноват, праздник Господень попутал тебя». Приехала подвода, вора связали, посадили в телегу и уложили оставшиеся невостребованные вещи. Отец опять повторил: «Прощай, брат, не сердись на меня». Вор ответил: «Нет, нет, Михаил Иванович, ты добрый и хороший человек!» Вора повезли в стан; он оказался крестьянином Корчевского уезда Горицкой волости, по фамилии Жигаренко, известный всей той стороне рецидивист, бежавший из сибирской тюрьмы.

     Когда в нашей избе было очень холодно, отец приносил из села, где изготовлялись берда для тканья холста, березовые стружки, раскладывал их в подполе кучками и зажигал. Я очень любил в это время быть с отцом тут же и смотреть на эту затею.

     Большая русская глиняная печь в избе служила не только для тепла и варки пищи, но была вместе и банею. Почти каждый день в ней кто-нибудь парился. Обыкновенно утром кто-нибудь из членов семьи заявлял, что ему сегодня что-то нездоровится: или грудь болит, или живот, или поясница. Да по правде сказать, после пожара все были больными на всю жизнь. И вот перед вечером желающий париться по болезни просил мать убрать из печи все, что там стояло из пищи, оставив одну горячую воду. Приносили два снопа ржаной соломы и веник. Солома постилалась на пол печи, и желающий или желающая (чаще) влезали в печь; подавали им шайку и веник. Печь прикрывали заслоном, и происходило паренье. После пара иногда пили зверобой, вскипячённый заранее в котле, или солодковый корень, и покупалось на пять (полторы серебром) копеек меду. Самовара в доме не было. Чая и сахара не покупалось, так что, когда отец приехал в Кашин к своему старшему брату Андрею Ивановичу и тот спросил его: «А часто ли, брат, чай-то пьешь?» -- отец отвечал: «Часто, брат, пью, часто, каждый год! Каждый год!»

     Вообще пища была суровая: щи из серой капусты, изредка мясные, картофель, который крестьяне прозвали вездесущим, в мундире или очищенный, приправленный постным маслом, иногда гусиным салом и даже жареный. Иногда житная (ячменная) каша и, в виде лакомства, пресное молоко, чаще с творогом. В среду и пятницу строго соблюдался пост, а о продолжительных постах и говорить нечего. Пищею тогда служили квас, белая кислая капуста (не всегда), редька, щи с приправою из конопляного масла или постного масла и лука, картофель -- только в мундире. Изредка -- горох без масла, гороховый кисель и овсяный кисель.

     С наступлением Великого поста опять приходилось переносить разные утеснения в жизни. В пятницу на первой неделе поста, часов в восемь утра, обыкновенно приходили к нам из разных деревень говельщики, человек по семнадцать, заявляя при этом: «Мы к цее (тебе), Михайло Иваныц; я баю у цея попросце». Так говорили крестьяне деревни Ведново -- народ видный, здоровый (польские ли выходцы или карелы -- хорошенько не знаю). Разговор их всегда был такой: «Я баю, ты баешь, а ты глядит-ко». Если один говорил другому что-нибудь приятное, другой отвечал: «Ты бай, сколь на свете не худенько ли!» Отец всегда принимал их, говоря: «Тесненько у меня, да в тесноте -- не в обиде. Бог даст, как-нибудь разместимся». Затем все говельщики, оставив у нас в избе весь свой хлеб, отправлялись к преждеосвященной обедне. После обедни они возвращались к нам, и мать моя устраивала им обед: сначала приносила редьку и заставляла кого-либо тереть ее, потом приносила капусту, квас, лук и наливала в большие чашки щи из серой капусты, приправленные мукою и луком, но без масла. Отобедавши, некоторые говельщики отправлялись на печку, большая часть на полати, остальные размещались на лавках, сидя. Через некоторое время они уходили в церковь исповедоваться. Приблизительно около пяти часов пополудни начинался звон к вечерне, а после вечерни читалось говельщикам правило в течение трех часов. Пользуясь уходом говельщиков в церковь, мы обыкновенно садились за стол ужинать, а после ужина мать придумывала, кому из нас и где лечь на ночь: кому оставляла местечко на печке, а кому в чулане за перегородкой, на лавке и на полу.

     Около восьми часов вечера говельщики возвращались из церкви к нам, и тотчас начинались хлопоты по размещению их на ночь. Отец приносил несколько снопов ржаной соломы, и говельщики расстилали солому по всему полу избы и укладывались. Полати также были в их распоряжении, а также часть печи для стариков и старух. И вот вся изба наполнялась простонародным людом, который начинал храпеть и кашлять, и воздух в избе начинал наполняться самым разнообразным запахом от одежи, белья, обуви, иногда намазанной дегтем, и к полуночи уже тяжело было дышать. Часа в четыре утра говельщики вставали, умывались, одевались и уходили в церковь к утрене, а затем и к обедне. После этого большая часть говельщиков уходила домой, а некоторые оставались и на воскресенье. Такое нашествие говельщиков происходило во все пятницы Великого поста и на Страстной неделе, начиная с четверга, и еще в большем числе до самого Светлого Христова Воскресения.

     К большому стеснению жизни в описанной избе еще служили так называемые кросна для тканья холста. Со второй недели Великого поста ставили в избе стан, занимавший почти четвертую часть ее, для тканья холста, и устраивали так называемые кросна, то есть пряжу, предназначенную для тканья. Вставлялось бердо; пряжа или нитки предварительно наматывались на цевки; эти цевки вставлялись в челнок: наматывание цевок производилось на особых скалках и с шумом, но этот шум ничто в сравнении с тем стуком, который получался от закрепления каждой нитки после пропуска ее челноком в изготовляемый холст; внизу под холстом привязывались две деревянные подножки, и ткачиха, пропустив челнок сквозь ткущийся ею холст, нажимала ногой попеременно подножку, а рукою хваталась за бердо и сильно ударяла по холсту, отчего дрожал пол и перегородка. Работа эта, а следовательно и почти беспрерывный стук, продолжались от восхода до заката. Хорошая ткачиха могла соткать в день до семи аршин холста. Нужна была особая привычка, чтобы равнодушно переносить этот стук.

     Почти насупротив нас был дом (такая же изба, как и наша) пономаря Арсения Васильевича Николаевского. У него была жена Анна Васильевна, очень умная женщина. К ней обращались очень многие за советом. У них было три дочери и три сына. Хотя Арсений Васильевич умер и нестарым, но Бог благословил их семейство. Все три сына — Иван, Василий и Андрей -- получили образование, все были чиновниками, и первые двое достигли генеральского чина. Старший сын Николаевского Ваня был мне ровесником; в один день начали мы с ним ходить и с тех пор до его смерти были самыми искренними друзьями.

     Помню, как в первую зиму после пожара Ваня почти каждый день приходил к нам, и первым занятием нашим было влезть на печь, отломить от задней стены по куску глины и есть. На другой день я отправлялся к Ване, и мы также влезали на печь и доставали глину, но так как их печь была устроена из кирпича, то глина, находящаяся в швах, была хуже на вкус, и Ваня, бывало, говорил: «Устинушка, у вас лучше глина. Пойдем ее есть к вам». Ели мы глину года два. До восьмилетнего возраста ходили мы оба в белых холщовых длинных рубашках без портков, подпоясываясь поясом. Припоминаю также, что родители наши нам говорили, чтобы ночью не задерживать мочи, а ходить в ведерочко, иначе может случиться каменная болезнь.



    21m - Jan 20, 2023
  • ГЛАВА N° 2

    Время и место моего рождения. Ласка и баловство бабушки. Новые бедствия отца. Ранение глаза. Странный случай с коровой. Пожар в селе Кушалине.


    ГЛАВА ВТОРАЯ 

     Трудно было отцу моему содержать и кормить свою семью, которая все прибывала. Сначала родилась одна дочь, потом другая, третья, сыновей же пока не было ни одного, а родителям моим крайне хотелось иметь сына, и вот последовало мое рождение.  Родился я в 1834 году, 20 мая, ночью на 21 мая, в селе Кушалине Тверского уезда. Родители мои были очень обрадованы появлению моему на свет Божий и нарекли мне имя Иустин, а крестным отцом был приглашен местный священник отец Иоанн Судаков. Родился я хилым, слабым и капризным. Меня все баловали и ухаживали за мной, преимущественно же бабка Федосья Яковлевна, так как мать моя, Марья Матвеевна, постоянно была при занятиях по хозяйству, а весною и летом, до осени, с раннего утра до поздней ночи находилась в поле при работах. 

     Помню, бабка мне рассказывала, как я, будучи двух с половиной-трех лет, в одну из пятниц (день постный) начал просить у нее блинов (ячменных, других не пекли) часов в шесть или семь вечера. «Бабушка, дай мне блинков!» -- «Дитятко, Устинушка, сегодня пятница, -- говорила бабушка, -- грех блины есть...» -- «Дай, хочу блинов!» -- «Какие теперь блины, Устинушка? Блины пекут утром, а теперь скоро ночь...» Этот разговор происходил на улице, и я, получив отказ, лег на землю и начал реветь, приговаривая: «Бабушка, хочу блинов!» Рядом с нами жил священник и мой крестный отец И.Ф. Судаков. Услышав мой плач, он подошел к бабке и спросил ее: «Федосья Яковлевна! Что у тебя крестник-то мой так плачет?» -- «Да вот, батюшка отец Иван, блинов просит, -- отвечала бабка, -- а какие теперь блины? Печь топилась рано утром, да сегодня и пятница.» -- «Ну что же делать! Испеки ему как-нибудь -- ведь не поймет!» -- сказал отец Иоанн. Бабка замесила что-то в большой железной ложке-поварёшке, которою всегда наливала щи и похлёбку (слово «суп» нам было неизвестно), поставила ложку в печь, в горн (порск) подержала месиво в печке, вынула, дала мне, я поел и успокоился -- очень довольный.

     Так проходила труженическая жизнь моих родителей, а среди таковой жизни случались и несчастья. Однажды, во время сенокоса отец уколол глаз сухой травинкой, отчего у него появилось на глазу бельмо, и столь сильное, что отец несколько недель принужден был сидеть в темной комнате. Для лечения глаза употреблялось настолько сильное лекарство, что с отцом случались обмороки; по этой причине он перестал пользоваться лекарством, а в глазу навсегда осталось маленькое бельмо. Затем последовали новые несчастья на нашу семью. Но прежде приключилось странное происшествие. 

     Кто-то приехал к отцу на телеге, поставил лошадь у ворот, со стороны дороги, и к самым воротам, посреди-не, бросил сено для лошади; подворотни же положено не было. Лошадь стала есть сено, часть которого попала и под ворота; на дворе в это время находилась корова, увидав клочки сена, она подошла к воротам, начала лизать языком и доставать сено из-под ворот и так далеко высунула язык, что лошадь вместе с сеном откусила ей весь язык. (Так корова и пропала, лишившись языка.) Отец мой, увидев это, со слезами пришел в избу и сказал: «Не к добру, мать (так звал он жену), не к добру это, будет нам какое-нибудь большое горе!»

     Действительно, на другой день, а именно 19 июля 1838 года, накануне храмового праздника святого пророка Божия Илии, случился пожар в селе Кушалине. Одна бобылка, жившая на краю села, затопила утром печь в своей избе, а сама ушла к колодцу за водою. Изба была черная, то есть печь не имела трубы, а в потолке было большое отверстие, через которое проходил дым во время топки; над устьем печи, на подставках, положено было несколько сучьев и тонких полешек для просушки. Около колодца бобылка встретила других баб, пошел разговор за разговором... 

     Когда бобылка вошла с водою в свою избу, загорелись уже дрова, положенные над печью. Увидев это, солдат Бежецкого уланского полка, который проходил из Бежецка в Тверь и ночевал в селе, хотел выбить оконную раму и войти в избу, но бобылка закричала: «Не бей, не бей рамы! Рама-то новая. Обойди кругом!» Пока солдат обегал избу кругом, подставки у дров подгорели и все дрова упали на шесток. Искры и огонь устремились вверх, в отверстие, попали на крышу, крыша была соломенная, и моментально загорелась. Стояла жара, подул сильный ветер, и, вот, сразу вспыхнуло несколько домов. Время было рабочее — страдное, и весь народ из села уже ушел или уехал в поле, в домах оставались только старые да малые. Огненное облако накрыло село. О спасении имущества нечего было и думать.

     Сгорела старинная деревянная церковь во имя святого пророка Божия Илии. Крыша на ней была из досок -- не пиленых, а колотых из целых бревен. Обгорел иконостас в старинной каменной церкви во имя Смоленской иконы Божией Матери Одигитрии, построенной в 1593 году Симеоном Бекбулатовичем, сосланным Борисом Годуновым в Кушалино в заточение. Колокола с колокольни все упали; малые растопились, и медь ушла в землю. Большой колокол в сто два пуда хотя упал, но остался цел. Благодаря усердию пономаря Арсения Васильевича Николаевского и еще нескольких жителей местные иконы из иконостаса были вынесены и спасены, хотя не все. Всего, за весьма короткое время, часа за два, сгорело более ста дворов из ста пятидесяти, не считая холостых, то есть нежилых, построек. Уцелело от пожара не более сорока дворов за рекою Кушалкой, и то благодаря старанию солдат Уманского полка. Солдаты пиками и другими орудиями раскидали мост через Кушалку и тем прекратили огонь.

     Трудно описать то бедствие, которое претерпели в то время жители села. Все они готовились встретить Ильин день, варили пиво, мыли избы, покупали угощение. И вот пришлось все это и все имущество бросать кой-куда. Боже мой, какой хаос представляли собой село, речка Кушалка и вся окружная местность! Тут валялось разное платье, около которого плакали дети; здесь в реке бочонки и кадки с пивом, которое текло по реке, разнообразный скарб домашний; далее горят сараи, гумна, бани, видны вывезенные телеги с сломанными осями и наваленные разным хламом. И среди этого всего бегают люди, как безумные, а некоторые бросаются в реку, чтобы остынуть от охватившего их жара.

     Мне было тогда четыре года, и не знаю, как очутился я на берегу речки; передо мною в решете были житные блины, и, сидя на каком-то платье, я смотрел и плакал. Невдалеке от меня, впереди, горел хлебный амбар; по правую сторону изгороди расставлены были святые иконы, вынесенные из церквей, а по левую горел ряд домов и затем деревянная церковь во имя святого пророка Божия Илии. Очень хорошо помню, как пламя разных цветов (красного, зеленого), вероятно, от красок, которыми были окрашены главы церковные, поднимался высоко-высоко; мне стало и страшно, и грустно, и я плакал, а около меня никого не было из домашних; они спасали что могли. 

     К крайнему прискорбию, отца моего в это время не было дома. Рано утром он повез на своей лошади священника в село Славново за 14 верст. Возвращаясь назад, они встретили одного крестьянина, который, остановив отца, сказал: «Поезжай скорей домой, Михаил Иванович! У тебя большое, большое горе. Дом твой со всею стройкой дотла сгорел, да, говорят, и хозяйка твоя тоже сгорела!» Выслушав такое известие печальное, отец мой погнал лошадь и не помнит, как доехал до села. Дом отца стоял в центре села, близ церкви, и отцу приходилось ехать до дома более полуверсты. Въехав в село, он пришел в ужас.

     На месте домов видны были в некоторых местах полуразвалившиеся печи, в других -- догорающие бревна, в третьих -- один горящий пепел, раздуваемый ветром; дорога по улице завалена горящими головнями; изредка встречался отцу народ, бродивший около бывших своих домов; женщины плакали. Не без труда доехал отец до бывшего своего дома, и тут, вместо дома, увидел развалившуюся печь, догорающие бревна и около них бродившую без сознания, в одной рубашке, мать мою Марию Матвеевну.                Увидев ее, отец закричал: «Мать! Ты жива? Ну слава Богу, слава Богу!» Начал креститься и заплакал, произнося всё: «Слава Богу, слава Богу! А ведь мне на дороге сказали, что ты, мать, сгорела. Ну слава Богу, жива, жива!» Вот когда настало действительно безвыходное положение отца с семейством из семи человек. Он лишился своего дома, благоустроенного еще дедом моим по матери, со всеми постройками: гумном, сараем, амбаром и прочим, и почти всего своего имущества, так как не находился дома, как сказано выше. О страховании дома и имущества тогда и понятия не имели. Не без слез вспоминаю об этом и теперь, при писании этих строк!

     Наступала ночь, и нужно было искать пристанища. Отец пошел в уцелевшую часть села и стал просить у крестьян угла для себя с семейством. Прихожане очень любили отца, и вот один крестьянин, Алексей Васильевич Говядинка, имевший две избы, а в середине их светелку, уступил ее нам для жительства. Не упомню, как мы в ней размещались, но было еще лето, и, вероятно, все спали в разных местах.                       Вставши утром, я прежде всего смотрел на место сгоревшего дома, на пепелище, откуда несколько дней курился дым от догоравших головней, и говорил матери: «Маменька, маменька! Из нашего дома-то все время дым идет». А она отвечала: «Молись, дитятко, чтобы Господь Бог послал нам избу!» И вот я встану на коленки и начну молиться: «Пошли нам, Господи, избу! Создай нам, Господи, избу!» Наступил праздник святого пророка Божия Илии (20 июля /2 августа), а служить было негде. Церковный причт поставил на кольях вынесенные из церкви иконы и отслужил часы и молебен пророку Божию Илии. Многие плакали.

     Не находя никакого способа к выходу из поистине тяжелого положения, отец мой начал разъезжать по деревням прихода и просить у зажиточных прихожан дать ему, сколько могут, взаймы денег. При этом отец плакал, объясняя свое безвыходное положение и кланялся земно. В деревне Веднове нашлись двое крестьян -- Иван Спиридонов и Терентий Васильев, которые сжалились над отцом и дали ему сколько-то денег взаймы. За такое одолжение эти люди стали постоянными гостями у отца, во все праздники приходили они, пили и ели, как дома. Конечно, деньги им отец уплачивал по частям.

     Бабка моя по отцу, жившая у сына-чиновника в городе Кашине, приехала к отцу, привезла столько-то денег и кое-что из платья, а затем отправилась в село Застолбье, где дед был священником, к помещикам Застолбенского прихода господам Трубниковым с просьбой оказать помощь ее сыну. Трубниковы, помня службу деда и уважая бабку как женщину умную, пожертвовали ей для отца свою баню. Баню эту отец перевозил в Кушалино за десять верст уже на месте нарубил он несколько венцов вверх, и составилась изба. До пожара наш дом находился в центре села, близ церкви, как бывший дом священнический и старинный, а после пожара отцу отвели место для стройки около поля, на самом краю села, где не было никакого строения. Отец и вся семья очень грустили об этом, так как по целым дням мы иногда и людей-то рядом не видывали.

     В свою избу мы перешли около праздника Покрова Пресвятой Богородицы (1/14 октября). Перед самым концом стройки с отцом произошел курьезный и неприятный случай. Когда крыли крышу на избе, отец, осмотрев работу, начал слезать сверху по лестнице, довольно высокой и крутой; на верхней ступеньке лестницы он не заметил большого плотничьего, очень острого, топора. Только отец ступил на последнюю ступеньку, как топор этот сорвался с верхней ступеньки и упал прямо на мягкую часть седалища отца с такой силой, что чуть не отрубил ягодицу. Кровь фонтаном хлынула из раны; отец упал и был приведен в дом почти без чувств. Его уложили в постель, обвязали рану. Выздоравливал отец довольно долго...

    13m - Dec 31, 2022
  • ГЛАВА N° 1

    Вся жизнь И.М. Малеина (1834 – 1910) связана с Тверью и её окрестностями – здесь он родился, учился, служил чиновником. С необыкновенной теплотой вспоминал Иустин Михайлович о детстве, рассказывая своим детям о первых годах своей жизни. Его воспоминания были настолько искренни и наполнены любовью, что сыновья (Александр, Виктор, Михаил, Николай) попросили записать их в виде рассказов. Так появилась рукопись «Мои воспоминания», которая была зачитана на заседании Тверской губернской архивной комиссии, члены которой высоко оценили этот труд и способствовали изданию книги.



    ГЛАВА ПЕРВАЯ

    Судьба моего отца. Бедность моих родителей.

    Тяжелая работа отца.


     Дед мой по отцу был священником в селе Застолбье Бежецкого уезда; имя его Иоанн. Он имел пять сыновей, и все сыновья его были священниками и гражданскими чиновниками, а отец мой, Михаил -- только дьячком по следующим обстоятельствам.

     Господь даровал ему прекрасный голос, тенор, и этот голос принес ему сначала успех, а потом несчастье. По поступлении ученика Михаила Малеина в Тверское Духовное училище, на втором году, пришел в класс регент архиерейского хора и начал пробовать голоса учеников. У Михаила Малеина оказался очень хороший тенор, и регент тотчас зачислил его в хор певчих архиепископа Тверского Серафима. Владыка Серафим очень любил своих маленьких певчих. Нередко наблюдал за их игрой в бабки, наделяя их при этом пряниками и конфетами, а иногда и сам принимал участие в игре. Все шло прекрасно, но ничто не вечно на земле.

     Когда моему отцу исполнилось 16 -17 лет, у него стал ломаться голос, и оставаться в хоре певчим он не мог. Тогда отец мой поступил причетником в церковь села Бережай Бежецкого уезда, где и служил до совершеннолетия. По достижении возраста, дающего право жениться и быть священником, мой отец обратился с просьбой об определении в священники, но получил отказ. Не желая возвращаться в село Бережай, со слезами на глазах пошел он в Духовную консисторию, где узнал, что в селе Кушалине имеется свободное «праздное», причетническое место со взятием в замужество дочери бывшего священника Матвея Лебедева Марии Матвеевны. Отец отправился в Кушалино, где, посмотрев на невесту, изъявил желание вступить с нею в супружество, с обязательством кормить тёщу Федосью Яковлевну и двух своячениц, сестер моей матушки, Наталью и Анну, и занять место дьячка. 

     Причётнический доход от церкви и прихода составлял не более 70 рублей ассигнациями (20 рублей серебром) в год, а кроме этого, весь причт пользовался казенною землею. Каждый причетник мог высевать ржи от 10 до 14 мер, жита (ячменя) 6 - 8 мер и овса до 16 мер. Урожай от таких посевов и составлял единственную поддержку к существованию. Но само собой разумеется, чтобы получить хороший урожай, нужно и землю хорошо обработать. 

     И вот, мой отец вместе с семейством взялся за крестьянские работы. Сначала все у него не ладилось: не умел отец ни справить сохи, ни направить косы, ни пахать, ни косить, но надо было учиться и привыкать, иначе -- голод и безвыходное положение. Отец ко всему привык и всему научился, хотя, конечно, не так, как природный крестьянин. Отец сам пахал, сам сеял хлеб, молотил, косил траву, убирал сено, а мать моя и все семейство отца помогали ему в работах, и при этом отец мой никому никогда не жаловался на свое бедное положение; постоянно был весел, любил говорить со всеми и шутить. Про себя говорил: «Мишутка любит шутки». Очень любил он людей разговорчивых, а о молчаливых отзывался: «У них дубовые языки». Зато все и любили моего отца!

     В селе Кушалине были два священника, дьякон, два дьячка и два пономаря. Служба при двухкомплектном причте была не особенно тяжела, так как священники служили по очереди, а причетники могли и не все присутствовать на службе, за исключением царских дней. Так назывались дни рождения и тезоименитства не только Государя Императора и Государыни Императрицы и Наследника, но и всех Великих князей и княгинь. В эти дни, а их было немало, служба в церкви отправлялась обязательно, и к молебну обязан был весь причт полностью являться в церковь.  

     Один из таковых дней торжественных был в конце мая или в начале июня, и отцу моему крайне необходимо было вспахать свой надел земли, который находился версты за две с половиной от села. Еще до восхода солнца отправился отец в поле, надеясь вспахать всё до молебна, так как он обязательно должен был находиться в церкви во время царского молебна. Во время работы отец услышал благовест к обедне, затем звон «Во вся», далее опять звон к «Достойно», а между тем полоса земли остается невспаханною. Тут отец мой, видя, что ему не докончить пахоты, оставил в поле лошадь и соху и побежал в село, в церковь. В селе спрашивали отца: «Михаил Иванович! Куда так бежишь, все ли благополучно?» Отец отвечал: «Некогда, некогда, спешу на царский молебен!» Тут уже зазвонили к молебну. Отец ускорил бег и в чем пахал (домотканый пониток, босиком) побежал к церкви... Едва добежав до церковной двери, он упал без чувств на пороге и закричал: «Слава Богу -- поспел, поспел!» А в это время другой дьячок, Иван Степанович Садиков, тянул на правом клиросе: «Многая лета». Богомольцев по случаю полевых работ в церкви никого не было. Отец остановился на паперти, чтобы, как говорил, перевести дух и показаться священнику, что был у молебна. Когда весь причт выходил из церкви и дошел до паперти, отец мой подошел под благословение к священнику. Тот спросил его: «Что стоишь тут, Михаил Иванович? Никак ты не был у молебна?» -- «О нет, нет, я был! -- отвечал отец. -- И до сего времени не могу опомниться; с поля до самой церкви все бегом бежал. Чуть душа-то вон из тела не вышла. В дверях упал, а Иван Степанович тянул: «Мно-о-о- гая лета». Отец в этот день был уже не в состоянии что-либо делать.

    S1E1 - 6m - Aug 17, 2022
Audio Player Image
УСТИНУШКА МАЛЕИН
Loading...